Обезоруженный им охотник, приходя в себя, дивился, как мог он, этакий здоровяк, поддаться такому тщедушному, невзрачному человечку. Кажется, дай ему щелчок и иди себе прочь, не оглянувшись!

Никита Михайлович Лобанов был и впрямь некрепкого сложения. Худощавый, с выступавшими под вылинявшей рубахой лопатками, невысокого роста, он казался еще ниже из-за привычки ходить несколько подогнув ноги в коленях. Надо сказать, что при всей ветхости матерчатого картуза, старой рубахи, подпоясанной веревкой, и заплатанных штанов, последние у Никиты всегда были заправлены в длинные голенища отличнейших, сильно пахнущих дегтем охотничьих сапог.

Возраст Никиты угадать было трудно: несмотря на густую сетку морщин, особенно резких около рта и у глаз, и реденькую, кустиками, бородку, он, пожалуй, не выглядел стариком. Усы, совершенно пожелтевшие от табачного дыма и топорщившиеся во все стороны, подстриженные под горшок волосы без признака седины, здоровый загар, зоркие глаза и быстрый взгляд очень молодили его. Он принадлежал людям, которых годы после определенного возраста не меняют уже до самой смерти. Только, может быть, чуть меньше становится в лице подвижности и застывает на нем какое-нибудь одно выражение. У Никиты Михайловича оно было довольно строгим и бесстрастным.

Пальцы его мозолистых и жестких рук пожелтели от табака. Ничто не могло заставить его бросить свою самокрутку из газетной бумаги, — кстати сказать, всегда на редкость нескладно свернутую, — не докурив ее до конца. Никита обжигал себе пальцы, губы, усы его трещали, а он все еще докуривал и при этом сладко чмокал обожженными губами.

Глядя, как Никита сосредоточенно возится со своей самокруткой, охотник говорил:

— Отдай, что ли, ружье. Я уйду, ну ее совсем и с охотой с твоей!

— Что, отдать, говоришь? — накидывался на него Никита. — Пожалуй! Нет, ты за ним в волость сам пойдешь, там тебе скажут.

Он поправлял на голове картуз, что делал всякий раз, когда предпринимал что-либо, и шагал прочь. Отойдя немного, он поворачивался к понуро стоявшему охотнику и запальчиво кричал:

— Думаешь, барина не стало, так можно выводки до срока нарушать? Это где видано? Да я сейчас, знаешь, от уезда тут поставлен, от Союза охотников — дичь будем беречь теперь во как. Штраф уплатишь, тогда узнаешь!

И, перекинув трофейную двустволку за спиной поудобнее, Никита уходил, уже не оглядываясь больше на охотника.

Приступая к жизнеописанию моего друга и первого наставника в славном деле охоты с подружейной собакой, Никиты Михайловича Лобанова, я вынужден начать издалека. Хотя вся жизнь его — от юности и до последних дней — была отдана одному занятию, без каких-либо от него отступлений и отклонений, историческое преобразование России разделило ее на два совершенно отличных периода, и пореволюционный Никита, деятельный член Охотничьего союза, бескорыстный страж народных лесов и дичи, едва ли не общественный деятель, был бы не вполне понят и достаточно оценен, если не рассказать, хотя бы бегло, как сложилась его жизнь до Октября, заставшего его уже на сорок седьмом году от роду.