Никита Михайлович родился в те времена, когда в его родной деревеньке, живописно расположенной на склоне холма, не совсем заслуженно носившего название Вишенской горы, еще очень помнились крепостные порядки. Сын прославленного медвежатника Мишки Лобана, старого егеря прежнего владельца их деревни, он совсем молодым парнем был определен в дворню этого еще не совсем разорившегося помещика. После разных дворовых должностей, исправляемых Никитой неохотно, — он и садовнику выпалывал дорожки в цветниках, и фотографическую камеру носил за барчуком, и цыплят стерег, — ему поручили ходить за собаками, и это пришлось парню по душе. Он стал помогать отцу натаскивать легашей, ходил с ним в конце лета наганивать молодых костромичей и, пристрастившись к этому делу, увлекся им на всю жизнь.

Безотчетно и крепко полюбил он весенние рощи с накинутой на них зеленой дымкой распускающихся почек, запах отдохнувшей за зиму земли, первую травку, так весело торчащую из прозрачной живой воды, щедро разлитой повсюду — и на лугах, и по колеям лесной дороги, и между редкими березками мелколесья; в ясных легких тенях надвигающейся теплой ночи он полюбил слушать затихающую возню птиц по кустам, хорканье вальдшнепа, отчаянные крики уток по заводям, льющуюся из далекого бора песнь тетерева. Полюбил до того, что, когда наступала весна, никакая сила не могла удержать его дома или на барском дворе.

А отходила весна, и в траве под густой сенью одевшегося леса начинали бродить заботливые тетерки со своими выводками еще не оперившихся, быстрых как мышата, большеголовых птенцов, пары длинноклювых вальдшнепов, пасущих свои четверки проворных деток с такими же, как у родителей, черными бусинками глаз, стайки куропаток и похожих на индюшат маленьких глухарей, — Никита шел в лес уже по должности, с первопольными щенками.

С восхода солнца он натаскивал своих питомцев и проверял выводки и к обеду брел домой, едва волоча ноги, распоясавшись, а собаки шли за ним, высунув язык и уткнувшись опущенной мордой ему в пятки.

Поближе к вечеру, когда сваливала жара, он нередко снова отправлялся в лес, на этот раз больше для прогулки, чтобы промять молодых щенков. Ходил он тут чаще всего по заросшим сенокосным дорогам, проложенным вдоль лесных опушек, где в высокой цветистой траве тонули кусты и их верхние ветви, колеблемые неощутимым движением воздуха, походили на крохотные зеленые вымпелы; слушал доносившуюся с полей песнь жаворонка, перекликавшихся в низинах дергачей и кукушек, будивших гулкое эхо по притихшим рощам. Нередко он усаживался где-нибудь на бугорке. Ему нравилось следить, как постепенно охватывала все кругом тишина. Она раньше всего подбиралась к речке, и затихали по ней всплески рыб, переставали колебаться черноголовые тростники, и зуйки прекращали свои жалобы; затем она растекалась по прибрежным углам, и исчезали бесчисленные насекомые, прятались в кусты пичуги; достигши леса, прекращала она в нем дневной гам, останавливала шелест ветвей, наконец, поднявшись до тучек, она и их заставляла прекратить медленное свое плаванье, и они застывали на одном месте, а какие-то невидимые кисти постепенно смягчали и успокаивали огненные их краски. В чистом небе пролетал своим тяжелым, ныряющим полетом запоздавший дятел.