К а т я. По маминой характеристике, я теперь взрослая. Значит, могу делать то, что хочу. (Закуривает.)

Т о л и к. Соня узнает — задаст тебе.

К а т я. Соня — как странно звучит мамино имя… Но я была бы рада, если бы она наказала меня.

Т о л и к. Чего ж тут радостного?

К а т я. Значит, заметила меня. Все же я ее дочь.

Т о л и к. А, ты вот про что… А чего ты, верно, стала как-то не так жить, домой не приходишь, где-то пропадаешь по ночам?

К а т я. А тебе-то что? Хочу и пропадаю.

Т о л и к. Это, конечно, твое дело, но не советовал бы. Погубить себя можешь.

К а т я. Ой, какая отеческая забота! Прямо потрясно. (Подошла к Толику, пристально посмотрела на него.) Скажи мне, за что ты полюбил мою маму? Ведь ей под сорок, а тебе всего тридцать.

Т о л и к. А вот это уж не твое дело.

К а т я. Как это не мое, если она моя мама? Так за что же ты полюбил ее?

Т о л и к. Значит, есть за что, и тебе об этом знать необязательно.

К а т я. Коли так, пусть так. Только тоже не советовала бы, погубить себя можешь.

Т о л и к. С чего это я себя погублю?

К а т я. Пить стал много. Конечно, в серванте всего хватает, к тому же холодильник набит всякой всячиной. Бар завели. Трудно удержаться от соблазна, верно?

Т о л и к. Я много не пью. Так, для настроя. А вот ты чего-то изменилась. Была такая девочка, а тут не того…

К а т я. А тебе нечего на меня глаза пялить. Соня узнает — задаст тебе. (Подошла к зеркалу.) Не ври-ка, ничуть не изменилась.