Коцебу протянул руку Кравцову, уважительно, и, обратив глаза на коробки, произнес брезгливо:

— Какие-то шнуры в узлах — фи!.. Прежде у Елисеева это делали чище... — у него была потребность выразить эту брезгливость.

Одну из коробок тут же распечатали и достали бутылку «Столичной» — она была новенькой, эта бутылка, точно младенец новорожденный, и хороша на удивление. Потом достали белую булку, какую-то первозданную, и кусок белорыбицы, аккуратно наструганной. Принесли хрустальные рюмки и точно рассыпали их по столу.

Выпили — водка хранила прохладу.

— Простите меня, но церковная дипломатия, по моему скромному разумению, — это часть отечественной дипломатии... — неожиданно произнес Коцебу, разливая водку, — бутылка «Столичной» в его толстой руке чуть-чуть подрагивала. — Не может быть иначе — у нас у всех за спиной родина!.. — заметил он, точно отвечая на возражения, — тирада была адресована Кравцову, предполагалось, что возражает он.

— Миша — не дипломат, папочка, Миша — математик, — произнесла Анна, но это не возымело действия.

— Вот Чичерина, например, завидно взять и мне в учителя!.. — возгласил Коцебу почти патетически. — Не откажусь, понимаете, не откажусь ни от одного слова, к которому он обратился в этой своей знаменитой самоанкете... Помните? — Он затих, вспоминая текст самоанкеты, — в глазах его не было смятения, была радость: видно, он не впервые воссоздавал анкету. — Любимые качества в героях литературы? Проблематичность, амбивалентность!..

Его глаза сияли, он был очень доволен собой.

— Папочка, ты прочел это, как читали заправские декламаторы в нашей школе, — возразила Анна. — А ведь это по сути своей атеистично.

Разуневский вдруг приподнялся на цыпочки, рассмотрел волейбольную сетку посреди сада.

— Анна, сыграем?..

— Я готова! — Диван под нею скрипнул, ее шерстяная кофта оказалась на коленях Коцебу.

— Твоя подача, Анна!.. Принимаю!..

— О, мазила, мазила! — воскликнула она — ее необыкновенно воодушевляли его промахи.

Коцебу осторожно переложил кофту Анны на диван, пошел по веранде, опустив голову:

— Позор, позор...

Они вернулись на веранду едва ли не счастливые.

— Папочка, ты что приуныл? Да неужто ты никогда не знал молодости?

Но Коцебу не мог прийти в себя:

— Вот Михаил Иванович, что он подумает?