И умирающий подумал об утешении, не только для себя, но для его дорогой, благородной дочери — еще более дорогой и благородной благодаря жертве, на которую она была готова пойти ради него.

Его взгляды на ее будущее в последнее время были пересмотрены. Мрак могилы для того, кто знает, что она близка, затеняет гордость прошлого и усиливает блеск собственного благородного поступка. И в то же время умеряет амбиции в будущем.

Все это повлияло на представления сэра Джорджа Вернона — как с точки зрения социальной, так и политической. Возможно, он представил себе грядущую зарю будущего — когда республиканский строй будет единственным, признанным на свете!

Он мысленно видел человека, который будет представлять эти новые идеи; этого человека он когда-то обидел, даже оскорбил. На смертном одре баронет не чувствовал более ненависти, отчасти потому что раскаивался, отчасти потому, что видел: человек этот владел мыслями его дочери — он владел ее сердцем. И отец знал, что она никогда не будет счастлива, если не будет с ним вместе!

Она благородно обещала, что пойдет на самопожертвование. Приказ, просьба, наконец, простое слово привели бы к этому! Но должен ли он произнести это слово?

Нет! Позволить гербу Вернон быть стертым из геральдической книги! Позволить ему смешаться с плебейскими знаками отличия республики, но не обречь свою собственную дочь, своего дорогого ребенка на пожизненное горе!

В этот критический час он решил, что она не должна страдать.

— Значит, ты не любишь Франка Скадамора? — сказал он после долгого печального перерыва, возвращаясь к ее последним словам.

— Я не люблю его отец, я не смогу его полюбить никогда!

— Но ты любишь другого? Не бойся, скажи откровенно — искренне, мое дитя! Ты любишь другого?

— Да, я люблю, люблю!

— И этот другой — капитан Майнард?

— Отец, я однажды уже призналась в этом. Я сказала тебе, что полюбила его всем сердцем. Ты думаешь, мои чувства когда-нибудь изменятся?

— Довольно, моя храбрая Бланш! — воскликнул больной, гордо поднимая свою голову с подушки и в восхищении глядя на свою дочь. — Довольно, дорогая, самая дорогая моя Бланш! Приди в мои объятия! Подойди поближе и обними своего отца — твоего друга, который недолго еще будет рядом с тобой. Я не сделаю ошибки, если передам тебя в другие руки — если не более дорогие, то, возможно, более способные защитить тебя!

Бурный порыв дочерней любви наградил умирающего родителя, давшего это разрешение, в горячих чувствах и словах.

Никогда еще объятия Бланш Вернон, обвившей руками шею своего отца, не были такими горячими как сейчас! Никогда еще такие горячие слезы не лились на его щеку!