«Пожалуй… и отнимут… Да что тут! Без всякого сомнения, отнимут, — подумал он в глубоком отчаянии. — Да еще и самого… и человека, может быть, лишат по какой-нибудь обстоятельной причине».

— Эй, братец, слышь? Ступай назад, на Невский поезжай — слышь. Человек, человек!

— Слышь, приятель! подтвердил человек, приподнявшись на своем месте и перемигиваясь с кучером. — Поворачивай оглобли-то известно куда!

Карета поворотила на приличное ей место — на Невский проспект, и Залетаев почувствовал некоторое облегчение, удаляясь от своей квартиры.

«Кажется, я уж слишком опрометчиво распорядился своими визитами, — подумал он, вспоминая о своих путешествиях в последние два дня. — Может быть, и вовсе не следовало бы брать в образец графа Монте-Кристо и ставить в тупик высшее общество. Впрочем, Борис Семенович должен бы то принять во внимание, что я действую утонченным образом, и если я решился мстить обществу, так это вовсе не в том, не в каком-нибудь известном смысле: я только хочу напомнить, что вот тот же самый человек — только уже не тот, а нынче ездит в собственной карете, потому что обстоятельства у него поправились и он, по милости божией, достиг в своей жизни совершенного благополучия… В этом, с моей стороны, нет вины никакой, даже существуют благотворительные общества с тою целью, чтоб у страждущего, так сказать, человечества поправлялись обстоятельства. Ну, так я и — ничего, могу быть совершенно спокоен и объяснить свои резоны Борису Семеновичу, с тем чтоб он все принял в соображение и не лишал безвинно… да!»

«А что, — предположил себе Залетаев в заключение успокоительного размышления, — что, если они, с своей стороны, имеют свои резоны и соображения, да и… лишат?»

Это неуместное предположение так озадачило изнемогшего Залетаева, что он уже вообразил себя действительно лишенным своей несравненной собственности — кареты. В отчаянии он схватился за горячую голову и зарыдал горькими-горькими слезами…

VII

Слухи и толки

Скоро слух о таинственной карете, путешествующей по столичному городу Санкт-Петербургу, стал распространяться всюду: сначала узнали об этом извозчики и вывели из необъяснимого, но подозрительного обстоятельства такое заключение, что появился ученый немец из англичан, и тот немец обозревает петербургские улицы, а наипаче петербургские экипажи, чтоб разузнать все до корня, также и насчет овса, кузнецов и барышников, а потом уж и пустить в ход бумагу об отмене и решительном пресечении всех извозчиков, барышников, дрог, карет, дрожек и всякого рода снарядов и махин, употребляемых нынче, по древним обычаям, для разъездов по городу; все это немец из англичан думает будто бы заменить своим собственным, несомненно хорошим экипажем, а у них, ни в чем не повинных извозчиков, кузнецов и барышников, отнять хлеб и средства к приятному препровождению времени у колод, в заведениях и других публичных местах.