С кучером не случилось такой приятной неожиданности; он только дремал и качался на козлах — и, очнувшись, забывался совершенно и гнал лошадей, точно на пожар. Изнуренный и поглупевший от долгого бодрствования, которое поддерживалось только могущественными гривенниками Залетаева, он, наконец, тоже выбился из своей роли и бредил одинаково, в дремоте или наяву. Достигнув по Невскому проспекту Большой Мещанской улицы, он смело, как будто так нужно было, повернул на Мещанскую. Тут лошади, не ожидая никакого с его стороны распеканья, сами пустились во всю мочь, что крепко приходилось по сердцу кучеру; мотая головою и качаясь на своем седалище, он и в бреду чувствовал наслаждение заповедной пожарной езды в тесной улице, где все меньшего ранга экипажи и всякого рода звания пешеходы и животные стремительно и пугливо мечутся в сторону; он чуть даже не отрезвел и не очнулся совершенно от свиста и щелканья ветра, в который врезывался он с своими быстроногими клячами; но действительно отрезвился он и очнулся не от сурового дуновения Борея, разметавшего его нищую бороду, а от нежного, отеческого прикосновения к его терпеливой спине одного почтенного инструмента, употребляемого извозчиками в их ремесле под именем кнута… Почувствовав отеческое действие этого инструмента, кучер мигом встрепенулся и как ни в чем не бывало очутился у знакомых, так сказать, родных конюшен, куда привезли его нетерпеливые клячи, перед грозным лицом своего хозяина, Григория Якимова сына, по прозванью тоже Якимова, окруженного товарищами, соседями и работниками.

— Вишь, нарезался, бесов сын! — произнес Якимов с неукротимою строгостью.

— Ей же-то ей, хозяин, ну вот как хоть — не нарезывался и не думал нарезываться, — объяснял обвиняемый, сняв шапку и вставая с козел.

— А где пропадал двое суток, колпак ты этакий, мужик, право, мужик необразованный, деревенщина… что?

— Ей же-то… — начал обвиняемый.

— Ну, где пропадал, я тебя спрашиваю?

— Не пропадал, хозяин! Ей же-то ей, не пропадал. Сами спросите!

— Да где же ты был?

— Ездил, хозяин, ей же-то богу, ездил с тем барином. — А ночью где был?

— И ночью ездил, сударь! Не погубите, не виноват! Такой барин страшной, что и боже упаси: не напусти господи ни на кого такого страшного барина — так и кричит, все кричит. Изъездил я с ним свою душеньку… и не спал.

— И не спал?

— Ей же-то… сударь, и не спал; все ездил; такой барин страшной, как закричит — боже упаси! Ты, говорит, не рассуждай, где ты, говорит, такой родился? А я, сударь, стоял за хозяйское; сами спросите — стоял!