– Кто-нибудь хочет прочесть молитву? – спросил распорядитель. Никто не захотел, да и не знал молитв. Только Менаш выразил желание кое-что спеть.

Он объявил, что споет отрывок из «Аиды» – «В обители последней, темной…». Манера исполнения у него не изменилась с годами. Он встал в позу, как делал это когда-то в нашей кухоньке на Пайс-стрит, поднял голову – обозначившийся при этом кадык был куда меньше, чем у молодого штамповщика, – приподнялся на цыпочки, сцепил руки и, безбожно фальшивя, затянул арию. Слабенький его голосок то и дело срывался, но старания и чувства было хоть отбавляй.

Закончив арию, Менаш объявил, что исполнит старинный американский духовный гимн «Спешу домой» – тот, что использовал Дворжак в своей симфонии «Новый мир», добавил он. Тогда, о Господи, я вспомнил, как в двадцатых годах Менаш тосковал по дому, по своей девушке и постоянно напевал «Спешу домой, спешу домой, спешу домой поехать», пока моя мама, не выдержав, не сказала: «Боже мой, чего же ты не едешь?» Потом он поехал и привез в Чикаго добрую робкую толстую невесту. Когда та садилась в ванну, из-за складок жира не могла зачерпнуть рукой воды, чтобы полить себе на голову, и маме приходилось мыть ее и сушить полотенцем волосы.

Их обоих давно уже не было на свете.

Смотреть в разверстую могилу так же неприятно и боязно, как всегда. Куча земли, комья глины, камни – почему они такие тяжелые? Слишком, слишком большой груз должны нести на себе усопшие. Но тут я заметил еще одно новшество: в могилу устанавливают открытую бетонную коробку, а после того как опущен гроб, кран на желтой машине с рокотом подцепляет сбоку бетонную плиту и кладет ее на коробку. Гроб, таким образом, оказывается в замкнутом пространстве, и на него не попадает земля. Но как же тогда выбраться оттуда? Никак, никак, никак! Там остаются на всю жизнь, навсегда, на веки вечные. Плита легла на коробку с легким поскрипыванием, какое бывает, когда закрываешь крышкой сахарницу. Так светлые головы и золотые руки совместными усилиями разделались с одним поэтом. Ту же операцию проделали с матерью поэта. Ее тоже закрыла серая крышка. Тогда Вольдемар взял лопату, слабо копнул и бросил в каждую могилу по комку земли. Потом старый игрок заплакал, и все отвернулись, чтобы не задеть его чувств. Он стоял у могил, пока не начал работать бульдозер.

Мы с Менашем медленно шли к лимузину. Краем ботинка он зацепил за ворох прошлогодних листьев.

– Что это, Чарли? Весенний цветок?

– Вижу. Похоже, весна все-таки возьмет свое. А то пусто как-то, мертвенно, особенно при ярком солнце.