— Уже сказано — растяпы не получили, — нетерпеливо ответил Быстроходов. — Так им и надо. В плохой колхоз, где осел председателем, пихай не пихай, все равно пользы нет.

Мартинас второй раз оттолкнул стопку, которую Барюнас силой совал в руку. Коньяк хлестнул через край. Барюнас оскорбленно выругался, долил стопку и подал Быстроходову. Тот пил маленькими глотками, выжидая, смаковал, чмокал губами, с таким блаженным выражением гурмана на лице, словно в эту минуту его занимало лишь то, как подольше насладиться коньяком.

— Да-а… — Мартинас помолчал в нерешительности. — Удобрения, конечно, нужны всем… Но таким путем, не по перечислению… Не знаю, какой дурак сунет голову…

Барюнас расхохотался.

— Он боится, браток! — воззвал он к Быстроходову, вытирая кулаком брызнувшие слезы. — Ты хотел его совесть успокоить, а у него совести-то и нет. Ее место заняла другая дамочка — трусость. Не ту кнопку нажал, браток. Зря время теряем. Скорей ксендза сделаешь безбожником, чем труса — умником.

Мартинас свирепо глянул на Барюнаса.

— Дело ихнее. — Быстроходов высосал остаток коньяка, повертел стопку в руке, словно жалея, что она уже пуста, и вернул Барюнасу. — Если он не печется о благосостоянии колхоза, нам-то чего голову ломать? В сущности, он прав: что ни говори, кое-какой риск в данном деле имеется. Стоит ли ставить на карту себя во имя интересов коллектива? Прошло то героическое время, когда Матросов закрыл грудью вражескую амбразуру, заслоняя от пулеметного огня идущих в атаку товарищей…

Мартинас внезапно открыл дверцу машины.

— А я за тебя в огонь не полезу, Быстроходов! — крикнул он ему в лицо. — Называй меня как тебе угодно: трусом, перестраховщиком, эгоистом, — но я считаю себя человеком поприличнее, чем ты с Барюнасом. Я не хочу больше пачкаться, хватит того, что было. Ты — дело другое. В одной республике запачкал руки, перебежал в другую, и снова чистехонек, снова все начинаешь сначала. У тебя нет своего дома, своей родины, Быстроходов, и у тебя, Барюнас! Твой дом ворован, Барюнас! А у меня есть свой дом, и я хочу, чтоб он остался чистым! — Мартинас выскочил из машины, захлопнул дверцу и пошел, качаясь, как по шатким мосткам.

Оба в машине сидели несколько мгновений как пораженные громом. Быстроходов с белесым пластмассовым лицом, на котором, будто угольки, горели веснушки, Барюнас — иссиня-красный, разбухший как утопленник, уставившись остекленевшим взглядом на откупоренную бутылку коньяка, стоящую между ногами.

— Обиделся, браток… — первым открыл рот Барюнас.

Эти слова, словно укол, оживили Быстроходова. Он выскочил из машины и припустился за Мартинасом, умоляюще выкрикивая: