— Скоро перестанем молиться.

Гайгалас рассмеялся и идет в дверь, совсем забыв, зачем пришел. Скоро перестанем… Ясное дело, как только уедет, сразу снимок выдернут и выбросят на помойку. Да еще посмеются: вечная память Гайгаласу, черномазому, этому беглецу.

Из сеней вернулся назад, приоткрыл дверь.

— Чтоб завтра стекло было снято — за карточкой приду! Слыхал, чернильная душонка?

— Так мы и побежим как на пожар, ягодка сладкая, и сделаем.

— Не сделаешь, гадина, стекло раскокаю. Ушел.

— Справку принес? — первый вопрос дома.

— Будет, когда понадобится.

Сел на пороге, закрыл ладонями лицо, долго смотрел во двор сквозь растопыренные пальцы. В лужицах плещутся утята, с замшелого колодезного журавля капает вода. Моросит. Загубленная весна, гад. А какая погода была, когда в первый день сеять выходили. Толейкис руку пожал, поздравил. И Дауйотас… А как же, лучший бригадир… У всех, у гадюк, глаза на лоб повылазили с зависти. И теперь еще стоят жерди, которыми первую полосу пометили. «Да будет счастлива твоя рука, Гайгалас…» Счастлива… Распахали посевы, ужаки, вот тебе и счастье. Но это кяпаляйское поле, говорят, хорошо выглядит. Почему бы не пойти поглядеть? Может, уже жерди повытаскивали, жабы, прослышав, что уезжаю…

— Правда, Клямутис, когда переезжаем? — нетерпеливый голос жены из сеней.

— Переезжаем, переезжаем. Есть еще у меня одно дельце в Кяпаляй…

— Не успеешь одно уладить, тут же другое находишь…

— Не твоего ума дело! — Вдруг повернулся к жене, охваченный неожиданной злостью. — Тебе только бы выскочить, будто свинье из горящего хлева, а спасибо кто скажет? Волос долог, да ум короток. Быстро забыла, к черту, по чьей милости кров получили, когда погорели. Толейкисы кучу одежды дали, матрац, денег…

— Вернем долг, не в Америку уезжаем.

— Долг! У тебя только это на языке. Человека исколошматили, чуть на тот свет не отправили, а ей, видите ли, долг! Взять бы да заехать в зубы за такое слово. Надо этих гадюк проучить! Шилейку, Лапинаса! Они все тут с прокуратурой снюхавшись, может, кое-кого и подкупили, жабы. Сам Шилейка, рассказывали, пьяный хвастался, что расшиб голову Толейкису, а никто его не трогает, ужа маринованного. Нет, пока Гайгалас жив, они, гадюки, над правдой смеяться не будут. Найду управу! Тотчас еду в больницу к Толейкису, выложу, как и что, наведем порядок! — Клямас вскочил. Несколько мгновений стоял, рот разинув от удивления: так неожиданна эта мысль для него самого.

Гайгалене, охая и вздыхая, идет в комнату, ищет выходные штаны, пиджак, вытаскивает из-под кровати ботинки. Да уж! Отговаривай не отговаривай, ничего не будет. Если уж Клямутису что-нибудь втемяшилось, адская сила и то его не удержит.