Возвращаясь домой, он, Юренас, всю дорогу думал об этом и, хотя и не сделал никаких ощутимых выводов, понял, что в нем происходят какие-то неизъяснимые сдвиги, из-за которых одни и те же явления сегодня кажутся иными, чем вчера. Поэтому его отпор Арвидасу был скорее следствием инерции, чем духовного состояния.

— В прошлый понедельник я был в Лепгиряй, — наконец промолвил он. Надо же было что-то сказать.

— Григас рассказывал. — Арвидас на ходу сорвал листок акации и растер его меж пальцев. Его удивил неожиданный поворот разговора.

«Григас? Что хорошего мог сказать Григас? «Много тут всяких проходит…»

— Если стряслась беда, люди всегда ищут виновников выше, — сказал он, неумело пряча досаду.

— А может, они и не чувствуют ответственности за беду? Нет, товарищ секретарь, люди у нас терпеливые, склонные прощать — я говорю о наших деревенских людях, — но их глубоко оскорбляет недоверие. Нельзя сказать взрослому, как глупому ребенку: ты умный, ты все можешь, ты хозяин, но вечером не выходи во двор, не спросившись меня, потому что черт может тебя схватить. Человек ничто так не ненавидит, как ложь и двуличие.

— Ну, знаете, Толейкис, чтоб меня в этом обвинять… Столько лет руковожу районом, а таких слов… извините, уважаемый, это уже слишком…

— Простите, я не хотел вас обидеть, товарищ Юренас…

— Нет, нет! Никто меня этим еще не попрекал! — Юренас охотно бы осадил Арвидаса, накричал на него, но его сдерживает невидимая цепь. И дело не в том, что этот исхудалый, бритоголовый человек не совсем еще здоров, что он только что жаловался на частые головные боли, что его затылок все еще забинтован. Нет, не это удерживает его, Юренаса… — Никто меня еще этим не попрекал, никто, хоть я уже не первый год секретарем, — повторяет он в бессильном гневе.

— Не попрекали — попрекнут. Всему приходит время.

Уже пришло, Арвидас Толейкис, уже! Хорошо тебе говорить, когда не чувствуешь стены, не испытал того чувства, когда перед тобой люди говорят, улыбаются, и ты им говоришь, улыбаешься, но вы не слышите и не понимаете друг друга. Беззвучные движения губ. Разговор через холодную стеклянную стену.

— Давай присядем, — тихо предложил он, вдруг ощутив непобедимое желание излить душу.

Они сели на свободную лавочку перед грядкой цветов. «Но что я ему скажу? Про ту дурацкую историю с забывчивым стариком из «Золотого колоса»? Или про тех троих на лестнице молочного пункта? Неужто можно понять такие вещи? А если он и поймет, разве от этого что-либо изменится?» Открывшаяся было душа захлопнулась, как дверь неприбранной комнаты перед носом гостя. Приглушенный вздох вырвался из груди, а вслед за ним — слова; не те, настоящие, согретые кровью живого человека («Как приятно! Заходите, ну заходите же, чего стоите?»), а другие слова, от которых летишь вниз головой с лестницы: «Какая жалость, какая жалость, но мы вот-вот уходим…»