Людмила Михайловна улеглась поудобнее и, чтобы не уснуть, стала смотреть на дорогу. Между вершинами то и дело мелькала луна. Казалось, что на каждом дереве подвешено по круглому фонарю… «Вдоль нашей улицы тоже висели такие же шары», — подумала она. И не сразу поверила, что было время, когда она не тряслась на санях, а жила в Москве, спала раздетая в постели, ходила во МХАТ и, что сейчас особенно было ей непонятно, совсем не ценила всего этого.
Проснулась Людмила Михайловна от резкого толчка. Светало. Сани стояли поперек дороги. Спросонья она никак не могла сообразить, что произошло. Взглянула назад, где ехали мужчины, — их там не было. Приподнялась, чтобы посмотреть вперед, и увидела человека, висевшего на толстом суку старого дерева. Неподалеку, на соседнем дереве, сидел облезлый ворон, косясь на повешенного.
Мужчины стояли возле дуба и с равнодушным, как показалось ей, видом глядели на повешенного.
— Мертв, — глубокомысленно произнес Хамзин.
— Совсем недавно убили, — нервно передернул плечами Казимир Павлович. — Язык не успел почернеть.
Людмила Михайловна, оцепенев, смотрела на мертвеца, не в силах произнести ни слова. Казимир Павлович взволнованно говорил:
— Я всегда считал виселицу наиболее жестоким орудием насилия над жизнью. Кто знает, что скрывается за этой страшной смертью?
Хамзин ответил с усмешкой:
— Ясно, что скрывается: дерется деревня. Будут душить друг друга до тех пор, пока всех не передушат. Мне ли не знать нравы моих земляков!
Людмилу Михайловну охватила ярость: как они могли так говорить перед лицом смерти!
— Гоните лошадей! — крикнула она и простонала: — И куда мы только заехали?
Паренек живо взялся за вожжи. Хамзин подъехал ближе.
— Вы спрашиваете, куда мы едем? В бурлящий котел, вот куда. Слабых тут давят, а злых вешают…
Лошади нехотя двинулись вперед. Завизжали полозья саней. Небо над лесом прояснилось. Оно тянулось над просекой, словно синяя река.
Так ехали несколько минут. Услышав конский топот, Людмила Михайловна оглянулась — Хамзин.
— Неужели это случилось совсем недавно? — спросила она.
Точно отвечая не ей, а своим мыслям, Хамзин пробормотал:
— Он носил двадцать восьмой размер. Совсем новые валенки. Видимо, не собирался умирать! Так в жизни всегда бывает: мы предполагаем, а другие нами располагают.
И снова шел караваи: двое ехали впереди, на санях, следовавших одни за другими, а двое всадников сзади.