– Это ваше частное мнение.

– Господи боже! Один сын обворовал до нитки, пустил старика по миру! Теперь приехал другой – выбрасывает отца на улицу. Подыхай под забором.

– Вас не выбрасывают, а просят занять комнатки поменьше.

– Проклинаю тебя отеческим проклятием на всю жизнь!

– Вы, папочка, сволочь…

– Проклинаю, проклинаю! Изверг!

До Андрея доносятся исступленные старческие вопли, шум от передвигаемых стульев, хлопанье дверей. Потом все стихает, и через стену слышен голос Щепова-сына:

– Нельзя, Клавдия, выселять Старцова, когда у него жена на сносях…

Жена?

Андрей разгибается, встает, подходит к постели, на которой сидит Рита. Он кладет ладонь на ее голову, гладит мягкие прямые волосы, говорит так, что слышно только ей:

– Моя жена.

Рита прижимает его руку к щеке. Он смотрит на ее улыбку – беспомощную и странно озаряющую одутловатое, водянистое лицо. Оно некрасиво, неприятно какой-то преждевременной, чужой дряблостью, и он целует его нежно.

– Я пойду, – говорит он.

– Куда?

– Мне обещали тут… недалеко… стакан молока… Я захвачу с собой бутылку…

– Теперь недолго, – говорит она.

– Да, конечно. Самое страшное – позади: зима… Сегодня выдают хлеб, я зайду…

Он улыбается Рите и уходит.

Пока он отыскивает в передней фуражку, над притолокой входной двери беззвучно вздрагивает колокольчик. Андрей открывает дверь в тот момент, когда в передней раздается чуть более уверенный звонок.

Прислонившись к перилам лестницы, против Андрея стоит девушка. Волосы ее, белую юбку и блузу треплет теплый сквозняк, рвущийся из пролета в открытую квартиру. Она стремительно протягивает к Андрею худые, голые до локтей руки и тянется к нему. Он узнает ее не по рукам и не по взгляду светящихся круглых глаз, а по какому-то изгибу тела, вдруг намеченному одеждой, прижатой ветром к ноге. И, точно защищаясь, он вздергивает свои руки к груди, ладонями наружу, и отступает в переднюю, в полумрак, к развешенному на стене платью. Тонкие прямые руки тянутся к нему через дверь, все ближе и ближе, и вот ему кажется, что он различает шепот: