«Ну вот и все… Ну вот… — вздыхает дядя Петя, выйдя из школы, — получилось, кажется, неплохо, вроде понравилось». В ушах у него еще звучат восторги ребят, аплодисменты. И все, что было в школе, ему кажется очень важным и нужным. И то, что прибавил насчет бесед с Чапаевым, кажется пустяком. «Так нужно. Ребята верят».

Дядя Петя шагает не спеша по тротуару, смотрит на окружающие огни, на вывески, светящиеся сахарным светом, на шумливую неугомонную толпу людей.

За купой густых деревьев — высокое здание с колоннами — театр. Дядя Петя задумчиво смотрит в ту сторону, воображает праздничную суету в полутемных ложах, блеск люстр, шуршанье шелка на женщинах. Что-то смутное, неясное копошится в душе, он и сам не поймет что. Какая-то жалость к себе, воспоминание о чем-то. И не поймет дядя Петя, при чем здесь театр, не поймет, почему вдруг забила его сейчас тоска. Снова видит он себя в старом офицерском кителе, худого, обросшего, одиноко шагающего за расхлябанной повозкой. И уж кажется ему, что рядом не дома, не улица, не звездное небо над головой, а голая степь, к дождь, и черные избы вдалеке, и от них узкая черная цепочка — эскадроны.

«При чем здесь театр? Почему вдруг сейчас?» — пробует дядя Петя понять себя. Но воспоминания захлестывают его. Опять видит дядя Петя людей, с которыми воевал в дивизии, вспоминает их лица, голоса, но все так смутно, неясно. Наверно, большими людьми стали, генералами. И ни один, поди, не помнит его, бывшего прапорщика?

Шагает дядя Петя все дальше и дальше. И уже не смотрит на ярко освещенные окна, на тени, мелькающие за ними, на отражение огней. Грустно сейчас у него на душе, плохо. Где-то там, за каменными громадами домов, его дом. Нет, не так. Сам с собою, один на один — не надо хитрить. Чужой дом, чужая комната… Был Василий Иванович Чапаев, был Бусько, было семь месяцев из его долгой жизни. Вот и все. И то, о чем говорили в школе, будто было и не было. Как во сне. И, как сон, трудно вспоминается. И, как к любому сну, можно добавить все, что захочешь. То ли было, то ли не было… Ах, если бы знать, что все так получится! Если бы не рвать свою жизнь… Шагать прямо…

По старой, с обитыми ступеньками лестнице он поднимается на третий этаж. Тетя Даша, заслышав его шаги в передней, выходит из кухни. Увидев хмурое, насупленное лицо постояльца, качает головой: «Замаяли человека».

Дядя Петя нервно вертит ключом, открывает дверь и, не снимая плаща, проходит в комнату.

«Если бы знать, что так получится…» — шепчет он и, не зажигая огня, подходит к окну. И снова, как утром, разглядывает улицу. Глаза, не свыкшись с темнотой, плохо видят, и дом напротив кажется ему сейчас огромной серой глыбой, и все вокруг темно, смутно, как и в душе у дяди Пети. Он смотрит на небо, слушает шорохи вечерней улицы. «Что же делать, раз так повернулась жизнь? Разве виноват? Еще мелькают чьи-то пристальные, все понимающие глаза. Чья-то улыбка укоряет его: «Зачем говоришь неправду? Хотел залечь, отойти в сторонку?» Но укор этот глух и так слаб, что дяде Пете ничего не стоит отмахнуться: «Попробовали бы на моем месте. Испытали бы…» Он вздыхает и напряженно всматривается в фасад противоположного дома, что-то там разыскивая.