— Миша, мы ведь семь лет прожили с ним.

Мишка отвернулся. Пальцы его торопливо барабанили по голенищу ичига. Не оборачиваясь, он заговорил:

— Ну, семь, что же из этого. Ты ведь ушла от него почему-нибудь. Себя защищаешь, а нам оставляешь его — хороший работник, спец, и тому подобное. Письмо Кольки прочитала, — порадовалась, а чему порадовалась, кто тебя знает. Не прямая дорога у тебя, Лида. Не пойдет дело, если так.

Лидия хрустнула пальцами. Мишка посмотрел внимательно на ее руки.

— Лида, не надо. Давай кончим.

И Лидия вдруг испугалась, покрылась холодом. Лицо побледнело. Мишка сейчас поднимется, уйдет, что-то в отношении с ним оборвется, и никогда уже не поправишь случившегося. Федор Иванович все равно будет разоблачен, а она останется одна. Она схватила Мишкину руку и решительно спросила:

— Что я должна сделать?

— По-моему, пойти рассказать все, что тебе известно о разведке. Учить тебя я не могу. Я только потому об этом… в общем, ты понимаешь.

Мишка пожал плечами. Она продолжала задавать вопросы:

— Кому рассказать? Когда?

— Это твое дело… По-моему, чем скорей, тем лучше.

— Хорошо, Миша.

Мишка поднялся, посмотрел на нее долгим взглядом, как бы проверяя, прикидывая на вес ее решимость. Надел грязные сапоги, пиджак, рваные рукавицы, достал из-под лавки кайлу, и, взявшись за ручку двери, не глядя, сказал:

— Устраивай тут себе что надо. Любое место выбирай. Ребята придут — койку тебе поставят. Я пошел.

Лидия осталась одна в темном холодном бараке. Черная, прокопченная, как груда камней, стояла плита среди пола, на нарах валялись в беспорядке брошенные постели, с шестов под потолком свешивались сырые рубахи и штаны артельцев. Неустроенностью, бедностью веяло из каждого уголка. Даже метелка, которой, по-видимому, пользуются здесь не каждый день, валялась как-то бесшабашно. Надо было немедленно прибрать в бараке хоть сколько-нибудь. Лидия принялась было, но руки опустились — тут все надо перевернуть, по-иному расставить, вымыть, выскрести. И, очутившись без дела, без движения, она с особенной силой почувствовала подступившее отчаяние. Не так ли и ее вся жизнь разбросана, неудачна, непоправима. Попыталась возразить себе. Ведь как будто она жила в довольстве, никогда не нуждалась ни в чем. Жила лучше многих. Но разве в те несколько месяцев настоящей нужды, когда пришлось работать по ночам, чтобы не быть голодной там, далеко в Бодайбо, она испытывала такое отчаяние? С особой тоскливой ясностью вспомнилась короткая жизнь с Мигаловым. Она казалась раем в сравнении с настоящим. Не горячая, не пылкая, а тяжелая злоба разрывала грудь. Она шептала, озираясь: «Ах ты, негодяй, что же со мной сделал?»