— Надо так сотворить, товарищи, чтобы даже по ошибке никто не назвал Алдан окраиной, вот как надо постараться! — узнала Лидия Мишкин голос.

Поднялся Шепетов. Пригнувшись вперед, подождал, пока перестанут переговариваться, кашлянул несколько раз, приложив ладонь к губам. Он подхватил Мишкины слова, брошенные с места, напомнил, что если о машинах можно так горячо говорить, никак не остановишь, — действительно сложная и интересная штука машина, — то партийцам надо еще горячей думать и говорить о своей работе, которая важнее в тысячу раз любой машины. Ведь все включается в партийную работу, как все речушки и золотоносные ключи вливаются в Алдан. Все дано для того, чтобы сделать край действительно культурным и передовым в промышленном его значении…

Секретарь еще не кончил, а Мигалов уже встал из-за стола и начал потихоньку, чтобы не мешать, пробираться к выходу. Лидия угадала его намерение. Тоже поднялась, прошла к двери и, опустив голову, ждала. Опять видела приближающиеся валенки. Тихим голосом, почти шепотом, совсем не тем, каким давеча пытался с ней разговаривать об успехах, он сказал:

— Может быть, пройдемся?

Она вспыхнула и ответила одними ресницами. Мнимая пустота, будто овладевшая ею, наполнилась горячим чувством радости. Щеки ее обжег огонь.

15

15

На улице было светло от взошедшей луны. После душного собрания показалось не так холодно, но по визгу снега под валенками Мигалов заключил, что такого мороза не было нынешней зимой, которую он провел с самого начала под открытым небом. Он остановился и поднял воротник на барнаулке Лидии. Она склонила голову к его груди, чтобы было удобнее это сделать.

— Руку не потревожь.

— Я осторожно.

Они прошли вдоль ключа до конца поселка. У последнего зимовья стояли и лежали верблюды.

Мигалов сейчас же узнал Самоху, взял Лидию под руку и повлек к нему. Верблюд грелся: раскачивался и переступал ногами. Тут же стояла упряжка оленей, привязанная к нартам. В туманном морозном свете картина казалась фантастической. Что-то неожиданное и вместе с тем трогательное было в соседстве верблюда и оленя возле придавленного в снег жилья с одним, едва светящимся окошком. Не удержался и погладил взъерошенную шерсть на боку Самохи.

— Север и юг, — сказала Лидия. — И оба чувствуют себя неплохо.

Мигалов понял: она — бодайбинка, он — южанин, но обоим хорошо в этот январский морозище. Забыл о больных пальцах, обхватил ее голову, закутанную в треуху и воротник, и поцеловал в холодные отдающиеся губы. Взял за талию и повернул назад в поселок.

Опять шли медленно и почти не говорили. И не надо было слов. Каждый испытывал радость от близости, от прикосновения одежды от осторожных толчков на шагу. Слишком много было у каждого, о чем хотелось бы сказать: молчание понималось лучше слов… Между тем, становилось не на шутку холодно. Мороз находил малейшую прореху в меху и совал свое жало. И ни у нее, ни у него нет комнаты, куда бы можно было спрятаться. Лидия потянулась к Николаю бледным от луны лицом и комично сложила губы: