— Эвакуировались, — сказала Маша.

— Сбежали, значит. Струсили.

— Ну почему же сбежали? — спросил я. — Сейчас из Москвы многие уехали. Женщины, старики, дети.

— Раз я говорю струсили — значит, знаю. Я бы их! Ну, пусть живут, тыловые крысы. С запахом на душе не больно сладко жить.

У него был неровный, крикливый характер. И он перескакивал в разговоре с одного предмета на другой с необыкновенной легкостью.

— Ты ела?

Машка кивнула головой.

— Врешь, — сказал Щеголеев. Он полез в тумбочку и достал манный пудинг, который нам давали на завтрак. — Ешь!

— Не хочу. Я ела, и чего вы ко мне пристали!

— Ешь, я тебе приказываю! Видали, какая взрослая стала — стесняется…

Он сказал, когда Маша ушла:

— Грубоват я, сам знаю. Часто кричу без толку. Солдафон. — И сердито добавил: — Своих детей никогда у меня не было и поэтому тонких родительских чувств не переживал. Не знаю, как они там обожают своих ребятишек. А Машку я в одной деревне подобрал, когда партизанил.

Во время ужина объявили воздушную тревогу, и все пошли в бомбоубежище. Я тоже прямо из столовой пошел в бомбоубежище. После отмены тревоги вернулся в палату.

— Слава богу, что пришли, — сказал Щеголеев. — Заждался. Вот номер телефона. Звякните — узнайте, как Машка.

Я долго звонил по телефону. Никто не снимал там трубку.

— Не отвечают? Ах, черт возьми! Волнуюсь я, прямо руки трясутся.

— Они, вероятно, ушли в бомбоубежище и не вернулись, — сказал я.

— Не успокаивайте меня! — зло перебил он. — Я сам знаю. А вы лучше еще раз позвоните.

Я звонил пять раз и наконец дозвонился. Оказывается, Анна Семеновна с Машкой прятались в метро.

— Молодец Анна Семеновна, — сказал Щеголеев. — Нечего зря головой рисковать. Бомбоубежище могут пробить, или дом завалится, а в метро надежно.