— Они и должны быть перекошены, — возражал Ерофеенко. — Для упора.

— Денис Васильевич, — всплеснув руками, говорила Мария Ивановна, и в глазах ее появлялась какая-то прозрачная детская грусть. — Упор-то, он равномерный быть должен?

— Равномерный.

— А наш косит…

— Машуля, — Ерофеенко делал слабую попытку доказать свою правоту, — смотри.

Он брал стакан воды, ставил на телевизор.

— Смотри, линия ровная.

— Это она вверху ровная. А понизу косит.

— Такого быть не может, — говорил Ерофеенко, на всякий случай, однако, приседая на корточки.

— Все может быть… Я, если хочешь, могу плечики у платья ровными сделать, а подол перекосить.

Ерофеенко чесал затылок.

— Своя рука владыка… Может, ножки левые чуток вывернуть.

— Выверни, выверни… Ты же мужчина. Только бы в своей роте и пропадал. А дома пусть чужой дядька хозяйничает.

Ерофеенко, сопя, выворачивал ножки, спрашивал:

— Ну как?

— Еще, еще… Теперь более-менее. Потом сын их, Вавила, удивлялся:

— Батя, а чего это наш телек вправо перекошен?

— Мать так велела.

— Брешет он все, сыночек. Руки у него кривые. Когда он что хорошо делал?

Вавила заворачивал ножки обратно.