С севера надвигалась туча, большая и низкая. Чувствовалось, что к вечеру разразится пурга.

Игорь Матвеев сидел у стола, просматривал беглые записи, которые он вчера сделал в штабе округа. Стол был накрыт белой скатертью. На столе стояла коричневая керамическая вазочка с веточкой ели.

В номере помещались три кровати, заправленные розовыми шерстяными одеялами. Возле каждой кровати тумбочка, стул. В круглой железной печке, вделанной в стену от пола до потолка, потрескивали дрова. С десяток поленьев лежали возле печки, пахло сосной.

В коридоре послышались шаги, потом дверь отворилась. Вошли полковник Кутузов и фотокорреспондент Валя Крякин. Крякин был вольнонаемным служащим Советской Армии. Потому, естественно, ходил в гражданской одежде. На нем были новая дубленка, ондатровая шапка с опущенными ушами, сапоги на меху. Он сказал:

— Вот всегда так. Если мало-мальски подходящее учение, значит, погода такая, что снимать ни черта нельзя.

— Учись во всякую погоду снимать, Крякин, — заметил полковник Кутузов. — Какой же ты мастер, коль пургу снять не можешь. В таком снимке раздолье для экспрессии, динамики.

— «Экспрессия», «динамика», — передразнил Крякин, выбираясь из дубленки. — А потом на редколлегии скажут: у этого солдата петлицы не видно. А у этого звание не разберешь… Вон на последней редколлегии. Фото: гимнастка на бревне стоит. Генерал, этот лысенький, в авиационных погонах который, фамилию забываю. Он говорит: а почему она в трико? А я ему в ответ — что ж ей, в тулупе на бревне стоять?.. Так главный потом мне полчаса вклеивал. Нельзя так разговаривать. Пусть он ничего в фотографии не понимает, но он же генерал… А мне до лампочки!

Кутузов засмеялся:

— Вот видите, майор, в чем преимущество нашего вольнонаемного коллеги. Генералы ему до лампочки.

Игорь Матвеев, еще не привыкший к вольностям, бытующим в среде журналистов, счел за лучшее отмолчаться.

— А вы осторожный человек, майор. — Кутузов, поеживаясь, прислонил ладони к печке.

— И зря, — сказал Крякин. — Иногда за горло брать тоже полезно.

— Я не умею, — сказал Игорь. — Это во-первых; во-вторых, я считаю справедливой пословицу: «Слово — серебро, молчанье — золото».

— К журналистике она не подходит, — решительно сказал Кутузов, повернулся к печи спиной. Он был худой, щуплый. И казалось, промерз насквозь. — Слово — ваше оружие. Конечно, слово справедливое, умное, честное.

— Вы неправильно меня поняли, Василий Дмитриевич, — смущенно запротестовал Игорь. — Я имел в виду молчание в беседе, в споре. Ведь можно уметь прекрасно спорить и плохо писать.