Лет пятнадцать уже тому, как Романа Рассекина позвали в откормочное хозяйство на должность смотрителя, и служба с большими, но неопределенными обязанностями так понравилась ему и он так усердно убивался на ней, что готов был вовсе не казаться домой. Он с утра до ночи ходуном ходил по хозяйству и был убежден, что ему до всего есть дело, что он очень нужный и незаменимый работник.

С людьми Роман был немного заносчив, любил поучать их, мог, когда надо было, и зубатиться не только со сторожами и скотниками, но давал укорот, по его выражению, и самому руководству.

Друзей у него не было. Не было даже человека, который бы понимал его. Домашние — жена, теща и дочь, вдовая с ребенком, — за глаза высмеивали его служебную ретивость, сами за него принимали поношения, но Роман жил сознанием дела и все остальное не замечал.

— Роман, — выпевала теща, улучив минутку за ужином. — Роман, глянь-ка трубку-то: ведь, подумать, весь дым в избу. — Скажет и, захватив в горсть губы, ждет.

Иногда Роман и ответит:

— Новый корпус для молодняка строим. Что главнее-то, твоя труба или объект государственной важности, как вывод?

— Да ведь нам не в свинарнике жить, а в своем доме.

Роман считал бабку дремучей невеждой и потому, ни в чем не убедив ее, не расстраивался. Начинал глубокомысленно читать районную газетку «Заря коммунизма», тайно поджидая увидеть там свою фамилию, хотя давно уже ничего в редакцию не давал. Все собирался.

Нередко к Роману подступала жена, и так как ее раздражала газета в руках мужа, то она говорила со злым причетом:

— Мы как есть сироты. Ему ни горюшка, ни заботушки. Ну-ко, соседские свиньи решили у нас всю картошку. И сказать никому не скажи — загородите, дескать. Не резать же нам скотину в августе из-за вашего огорода. А мы как сироты…

— Сколько можно об одном и том же, как вывод? — Роман надувал широкие ноздри и начинал злобно сопеть.

Женщины сникали.

Утром, до раздачи кормов, он успевал взять все хозяйство и замечал лопнувшее стекло в раме телятника, и разбитую кормушку у Спутника, бык это, и брошенную возчиком телегу, у которой телята втоптали в грязь оглобли, и покосившийся лозунг, призывающий повышать производственную эстетику, и кем-то оторванную доску в заборе. Последнее, огорожа хозяйства то есть, особенно заботило Рассекина, потому что — по его убеждению — мужики окрест живут вороватые, того и глядят, что оплошно лежит.

— Излукавился народишко, — жаловался он весовщице Вареньке. — По весне — помнишь небось? — мост наводили через Кочовку, так подумать только — лесу навозиться не могли. У меня нет, — похвалялся он. — У меня рог, ежели скотина потеряла, оприходован на складе и по амбарной книге проведен. Вот ночью кто-то шастал возле теплицы. Найду ведь. Каблук скошен. Подошва облыселая. Чего там делать, возле теплицы, как вывод?