— Молчала-то ты почему, чурка с глазами?

Варенька исправный, но робкий человек, и если на нее поднимают голос, что иногда делает Рассекин, у нее отнимается язык. Когда в ее конторку пришел смотритель, она хотела рассказать ему, что третьего дня тракторист задел весы прицепом и своротил их и что она, Варенька, сразу же сходила в контору, доложила об этом самому директору, но никто у весов не был после ее жалобы. Как обо всем этом не слыхал все знающий Рассекин, приходится только удивляться. А он и в самом деле ничего не знал, пришел вот сегодня на редкость веселый, словоохотливый, насел на Вареньку с разговорами и — подумать только — прицепился к грязным сапогам, обозвал ее еловым полешком. Придавил грубым словом, и не сумела она сказать о самом главном.

Варенька ушла в конторку и заплакала невысказанным, совсем озябла от сухих слез, начала дрожать, и чем теплее жалась к горячей печке, тем глубже брал ее холод. А Рассекин и десятка шагов не сделал, забыл о Вареньке и о весах. У телятника за ним увязался палевой шерсти кобелишка Лютик, с большим кольцом на ошейнике. Рассекину почему-то хотелось пнуть собачонку, но она, всегда доверчивая и ласковая, угадывала намерение смотрителя и хоть бежала за ним, но держалась изрядно поодаль. «Вишь, шельма, чует горячую руку», — подумал Рассекин и полез в оттянутый карман пиджака будто за подачкой:

— На, Лютик. На. Как вывод.

Но Лютик хорошо понимал ложь и не подошел, только виновато заулыбался, склонив голову и уронив ухо.

— Ух ты, беспризорник, — выругался Рассекин, вспомнив, что Лютик бегает на деревню, — Ух ты!..

— Гоняем собак? — к смотрителю подошел кладовщик Иван Хитров со связкой ключей, забрякал ими на весь двор. Сам широкий, с лица проломный, а глаза синие, младенческие и потому неуловимые. Рассекин с Хитровым осторожен и знает, что кладовщик не боится его. Хитров в мучной одежде, пропах лабазами и сусеками, хотя сегодня еще не бывал в складах. Мучная пыль и солоделые запахи ходили с ним домой и ночевали там.

— А ведь жогну я тебя, Хитров, по карману. Ой, жогну. Ты мне, это, скажи, по чьему такому разрешению травишь гороховую муку телятам, как вывод?

— Не доглядел, Роман Иваныч. Вот тебе истинный Христос, больше не допущу.

— Я вот возьму да все убытки за твой счет.

— Повинну голову меч не сечет, Роман Иваныч.

— Повинну голову, — повторил Рассекин и почувствовал себя безоружным перед покорностью всегда напористого кладовщика.

А Хитров, поняв, что взял покаянием Рассекина, опять заулыбался.

— Мучка-то больно хороша. Возьмите для пробы — жена киселя наварит.