– А теперь я расскажу вам о дверях. Вы же американец, правда? Я вам помогу, ведь самостоятельно вы этого не поймете. В войну я познакомилась со многими американцами.

– Вы не итальянка, да? – спросил я. Она говорила с акцентом, похожим на немецкий.

– Я из Пьемонта, – ответила она. – Мне многие говорят, что мой английский сразу выдаст происхождение. Но я не нацистка, если вы к этому клоните. Я могу назвать вам свою фамилию, но, похоже, вы не разбираетесь в старинных родах; так зачем и называть?

– Вы совершенно правы. Незачем называть свою фамилию первому встречному.

Я прошел дальше, разглядывая скульптуры на дверях. Лицо мое горело от трамонтаны.

Она опять проворно нагнала меня, несмотря на хромоту.

– Мне не нужен гид. – Я вынул из кармана деньги и дал ей сто лир.

– Что это? – спросила она.

– В каком смысле? Деньги.

– Что это такое вы мне даете? Да будет вам известно, я живу в монастыре в горах, в комнате, где со мной ютятся еще четырнадцать женщин. И кого только нет среди них! Я должна спать рядом с четырнадцатью посторонними женщинами! И ходить в город пешком, потому что сестры не дают нам денег на автобус!

– Они хотят, чтобы вы оставались в монастыре?

– Они просто не отличаются умом, – отрезала старая дама. Она не может там оставаться и выполнять идиотские задания, которые получает, и потому убегает в город. Она бунтовала, эта худющая, с гнилыми зубами и щетиной на подбородке старуха – грустная карикатура на былую элегантность.

Мне хотелось сосредоточиться, и я подумал: «Почему жители этой страны такие приставучие?»

– Это Исаак, которого должны принести в жертву, – пояснила она.

Усомнившись в сказанном, я не выдержал:

– Мне не нужен гид. Я сочувствую вашему положению, но чего вы хотите от меня? Ко мне без конца лезут люди. Пожалуйста, возьмите эти деньги и… – Ее общество начало сильно мне досаждать.

– Люди! Я не такая, как другие! Вы должны это понять, я… – Ее голос прервался от гнева. – Подумать только, что это происходит со мной! – Она вся словно сжалась, а успокоившись, вновь начала вымогать.

О, жестокие закономерности!

Что с ней произошло и каким образом? Постепенным или внезапным было это падение – сетка морщин на лице, выцветший траур, жилы, выступившие под обвисшей кожей? Живы ли еще в ее памяти воспоминания – утраченная вилла, муж или любовник, дети, ковры, рояль, слуги и деньги? Как случилось, что она до сих пор не опомнилась от глубокого своего краха?

Я дал ей еще сотню лир.