До сих пор он не мог понять, что было у него в прошлом году в саратовском совхозе. Интрижка? Любовь? Все это скоро забудется? Или защемит, потянет еще повидаться? Образ Глики неотступно сопровождал его всюду. Запах скошенной, провядшей травы, розовых цветов клевера, желтой сурепки снился ему. Его преследовало воспоминание о том, как они перед грозой метали стожок в поле, миловались в сене, после тайком встречались за коровником, безлунными ночами рука об руку бродили по берегу пруда. Да, но как он теперь посмотрит в глаза Елизавете? Если бы она была перед ним в чем-нибудь виновата! А Катенька?

Лишь в начале апреля Антон Петрович ответил Глике, что помнит ее по-прежнему, но у него дочка, семья. Письмо из Смоленска тоже пришло нескоро, короткое: Антон Петрович узнал, что у него растет сын. Вот какая Глика?! Вот до чего, оказывается, его любит?!

И поздней осенью, в отпуск, придумав «межобластное совещание ветврачей», Антон Петрович укатил в Смоленск. Встреча была неловкой и нежной, четыре дня он жил у Глики: прошлогодняя любовь вернулась с прежней силой. Мальчик был копией отца, имя ему дали Петруша — Петушок: действительно, на его затылке рос пушистый клок беленьких волос, похожий на гребень. Петушок сразу потянулся к Антону Петровичу. Мать Глики тихонько плакала, но не говорила ничего. Молодая женщина была счастлива, всецело занята ребенком. Она побледнела, стала еще тоньше и, казалось, вся светилась. С «межобластного совещания» Антон Петрович вернулся раздираемый противоречивыми желаниями. Раза три домой возвращался пьяный.

Снова стало припекать весеннее солнце, потекли рыжие ручьи, из-под снега вылезла прошлогодняя полегшая трава. Антон Петрович на целую неделю уехал в район проверять лошадей на сап. В брезентовой сумке — маллеин, стерилизатор, шприцы. Сам, как всегда, в кирзовых сапогах, в брезентовом плаще поверх пальто.

В колхозах пришлось задержаться на два лишних дня. Деньги в доме вышли, Елизавета Власовна отправилась в ветбольницу, чтобы получить зарплату мужа, и тут увидела на его имя письмо со смоленским штемпелем. Когда Антон Петрович вернулся из командировки, это письмо, вынутое из конверта, лежало на столе. «Пропал, — было его первой мыслью. И тут же: — А может, и лучше? Не век же терзаться». Елизавета Власовна не подняла крик, не устроила скандал, но сколько презрения было в ее взгляде, позе, в брошенной фразе: «Какой ты жалкий! Как изоврался!»

Раскаиваться, просить прощения Антон Петрович не стал. В конце недели он с чемоданом в руке пришел на станцию и купил билет до Смоленска. Уже живя там, взял, развод.