Девушка тихонько ахала, страдальчески сцепив костлявые пальчики. Она не могла понять, как это можно было — целиться, деловито сощурив глаз, и пулять в голову, которая в своем непостижимом, почти божеском могуществе создала Наташу Ростову и Пьера Безухова, Анну Каренину и Вронского, целый блистательный мир правды, добра, красоты…

Со смешанным чувством — завистью к девушке и сознанием своего превосходства, которое, увы, не радовало, — он поспешил отойти от нее и пустился бродить по залам, уже не обращая внимания на стрелки-указатели, путая века и периоды.

В комнатах, где хранились вещи, добытые при раскопках древнего Новгорода, он понял, откуда разносился по всему музею запах подгнившей древесины. А может, ему просто померещился этот запах, может, давно уже утратили всякое ухание, всякий запах серые, гладкие, будто окостенелые бревна — остатки новгородских мостовых, пролежавшие в земле восемьсот лет. Бревнами устилали улицы, дабы мужи новгородские не пачкали грязью своих сапог, а женщины — подолы сарафанов… Да, в глубокой древности, еще задолго до злодейского набега Ивана Грозного, был Новгород культурным, благоустроенным градом. С красивыми каменными храмами, с теремами, затейливо украшенными резными карнизами и наличниками, даже с собственным водопроводом, как утверждают ученые-археологи. А чего только не изготавливали прославленные новгородские умельцы — литейщики и кузнецы, гончары и кожевенники, косторезы и ювелиры! От хитроумно собранного пудового замка для амбара какого-нибудь купчины толстопузого до сердоликовых сережек в серебряной оправе для ушек боярышни.

«Наверное, были у них и школы», — думал Сергей Иванович, читая берестяные грамоты — письма древних новгородцев, нацарапанные на кусках березовой коры. Вполне разборчивые (так их в общем-то и сейчас пишут) русские буквы, вполне понятные слова, только начертанные в строке не по-нынешнему, без просветов, сплошняком. «Поклон к Юрию и к Максиму от всех крестьян. Что ты дал нам за ключника? Он за нас не стоит, нас продает, и мы им ограблены. Мы из-за него стали лежнями, так как он не разрешает нам отъезжать. Из-за него мы погибаем. Если он будет и дальше сидеть, нам сидеть нет сил. Дай нам мирного человека. А в том тебе челом бьем».

Извечная жалоба обиженных на своевольного начальника…

И родственные чувства такие же, как у нас. Вот пишет заботливый сын: «Поклон от Гордея к отцу и матери. Продав двор, идите сюда в Смоленск или Киев. Дешев здесь хлеб. Если не пойдете, пришлите мне грамоту, здоровы ли вы».

И вдруг Сергей Иванович побледнел и оглянулся — не видел ли кто, как он крепко потер ладонью грудь, стараясь успокоить занывшее сердце. Клонясь все ниже к застекленному поставцу, он шевелил губами, разбирая слова. Разобрал. Прочел снова. Выпрямился и смахнул с лица внезапный пот. Из тьмы веков донесся до него скорбный голос новгородской женщины, убогой старухи, матери, сироты: «Поклон от Февроньи к Феликсу с плачем. Бил меня пасынок и выгнал меня со двора. Велишь ли мне ехать в город или сам приедешь сюда? Убита я».