– Ах! расскажите, расскажите.
– Ах, нет, не рассказывайте, – перервала Вольская, вдова по разводу, опустив чопорно огненные свои глаза.
– Полноте, – вскричала хозяйка с нетерпением. – Qui est-ce donc que l'on trompe ici?[94]4 Вчера мы смотрели Antony[95], а вон там y меня на камине валяется La Physiologie du mariage[96]5. Неблагопристойно! Нашли чем нас пугать! Перестаньте нас морочить, Алексей Иваныч! Вы не журналист. Расскажите просто, что знаете про Клеопатру, однако… будьте благопристойны, если можно…
Все засмеялись.
– Ей-богу, – сказал молодой человек, – я робею: я стал стыдлив, как ценсура. Ну, так и быть…
Надобно знать, что в числе латинских историков есть некто Аврелий Виктор, о котором, вероятно, вы никогда не слыхивали.
– Aurelius Victor? – прервал Вершнев, который учился некогда у езуитов6, – Аврелий Виктор, писатель IV столетия. Сочинения его приписываются Корнелию Непоту и даже Светонию; он написал книгу de Viris illustribus – о знаменитых мужах города Рима, знаю…
– Точно так, – продолжал Алексей Иваныч, – книжонка его довольно ничтожна, но в ней находится то сказание о Клеопатре, которое так меня поразило. И, что замечательно, в этом месте сухой и скучный Аврелий Виктор силою выражения равняется Тациту:
– Прекрасно! – воскликнул Вершнев. – Это напоминает мне Саллюстия – помните? Tantae…
– Что же это, господа? – сказала хозяйка, – уж вы изволите разговаривать по-латыни! Как это для нас весело! Скажите, что значит ваша латинская фраза?
– Дело в том, что Клеопатра торговала своею красотою и что многие купили ее ночи ценою своей жизни…
– Какой ужас! – сказали дамы, – что же вы тут нашли удивительного?
– Как что? Кажется мне, Клеопатра была не пошлая кокетка и ценила себя не дешево. Я предлагал ** сделать из этого поэму, он было и начал, да бросил.
– И хорошо сделал.
– Что ж из этого хотел он извлечь? Какая тут главная идея – не помните ли?
– Он начинает описанием пиршества в садах царицы египетской.
* * *
Темная, знойная ночь объемлет африканское небо; Александрия заснула; ее стоны утихли, дома померкли. Дальний Фарос горит уединенно в ее широкой пристани, как лампада в изголовье спящей красавицы.