Эта преисподняя называлась просто «пыточной комнатой».

На тюфяке в небрежной позе сидел Пьера Тортерю — присяжный палач. Его помощники, два карлика с квадратными лицами, в кожаных фартуках и в холщовых штанах, поворачивали раскалившееся на углях железо.

Бедная девушка напрасно крепилась. Когда она попала в эту комнату, ее охватил ужас.

Стража дворцового судьи встала по одну сторону, священники духовного суда — по другую. Писец, чернильница и стол находились в углу.

Жак Шармолю со слащавой улыбкой приблизился к цыганке.

— Милое дитя мое! — сказал он. — Итак, вы все еще продолжаете отпираться?

— Да, — упавшим голосом ответила она.

— В таком случае, — продолжал Шармолю, — мы вынуждены, как это ни прискорбно, допрашивать вас более настойчиво, чем сами того желали бы. Будьте любезны, потрудитесь сесть вот на это ложе. Мэтр Пьера! Уступите мадемуазель место и затворите дверь.

Пьера неохотно поднялся.

— Если я закрою дверь, то огонь погаснет, — пробурчал он.

— Хорошо, друг мой, оставьте ее открытой, — согласился Шармолю.

Эсмеральда продолжала стоять. Кожаная постель, на которой корчилось столько страдальцев, пугала ее. Страх леденил кровь. Она стояла, испуганная, оцепеневшая. По знаку Шармолю, оба помощника палача схватили ее и усадили на тюфяк. Они не причинили ей ни малейшей боли; но лишь только они притронулись к ней, лишь только она почувствовала прикосновение кожаной постели, вся кровь прилила ей к сердцу. Она блуждающим взором обвела комнату. Ей почудилось, что, вдруг задвигавшись, к ней со всех сторон устремились все эти безобразные орудия пытки. Среди всевозможных инструментов, до сей поры ею виденных, они были тем же, чем являются летучие мыши, тысяченожки и пауки среди насекомых и птиц. Ей казалось, что они сейчас начнут ползать по ней, кусать и щипать ее тело.

— Где врач? — спросил Шармолю.

— Здесь, — отозвался человек в черной одежде, которого Эсмеральда до сих пор не замечала.

Она вздрогнула.

— Мадемуазель! — снова зазвучал вкрадчивый голос прокурора духовного суда. — В третий раз спрашиваю: продолжаете ли вы отрицать поступки, в которых вас обвиняют?

На этот раз у нее хватило сил лишь кивнуть головой. Голос изменил ей.

— Вы упорствуете! — сказал Жак Шармолю. — В таком случае, к крайнему моему сожалению, я должен исполнить мой служебный долг.

— Господин королевский прокурор! — вдруг резко сказал Пьера. — С чего мы начнем?

Шармолю с минуту колебался, словно поэт, который приискивает рифму для своего стиха.