Дурак этот Биберкопф, дурак, – думает Рейнхольд, – но он что-то от меня хочет. Разыгрывает святошу, а у самого на уме, как бы свести со мной счеты, или что-нибудь в этом роде. Но только тут ты, брат, маху дашь, рассчитывая, что я ничего не предприму. Я тебя, брат, еще во как скручу. Надо выпить. Шнапса, шнапс согревает, эх, хорошо. Коль у тетушки запоры, ей полезны помидоры[606]. И с чего он взял, что я должен о нем заботиться, у нас ведь не страховая касса. Пускай он себе, если инвалид с одной рукой, хоть марки приклеивает. (Рейнхольд ходит, волоча ноги, по комнате и разглядывает горшки с цветами.) Ведь вот стоят тут горшки с цветами, и эта баба получает особо две марки в месяц, а цветы так-таки не поливает, на что это опять похоже, сухой песок. Этакая дура, паскуда ленивая, только даром деньги с меня тянет. Погоди, я тебе потяну. Ну-ка, еще рюмочку. Это я у него научился. А может быть, я все-таки возьму его, стервеца, с собою, тогда, брат, наплачешься, уж если тебе так хочется. Уж не думает ли он, что я боюсь его? Похоже на то. Пусть только сунется! Этот номер ему не пройдет. Денег ему не надо. У него есть Мици, а потом у него еще этот паршивый мальчишка, этот нахал Герберт, этот старый козел, так что он обеспечен. Где мои сапоги, я ему ноги переломаю. Приди, приди ко мне на грудь, сердце-радость моя[607]. Пожалуйте, молодой человек, на скамью кающихся грешников, у меня как раз есть такая скамья, можете каяться.

И он ходит, волоча ноги, и тычет пальцем в цветочные горшки: ей, стерве, две марки платят, а она не поливает. На скамью кающихся, молодой человек, вот и прекрасно, что вы пришли. А в Армию спасения я тебя тоже еще затащу, на Дрезденерштрассе, как же, пускай посидит на скамье кающихся, этот боров пучеглазый, этот сутенер, эта скотина, ведь это ж форменная скотина, будет сидеть себе, скотина, в первом ряду и молиться, а я буду смотреть на него и покатываться со смеху.

А в самом деле, почему бы Францу Биберкопфу не сесть на скамью кающихся? Разве это не подходящее для него место? Кто это сказал?

Что можно возразить против Армии спасения, и почему Рейнхольд, именно Рейнхольд считает себя вправе зубоскалить по поводу Армии спасения, когда он сам как-то раз, что я говорю раз, не раз, а гораздо чаще, раз пять по крайней мере, бегал на Дрезденерштрассе, да еще в каком состоянии, и ему там помогли. То-то и есть, он уж тогда было совсем язык высунул, а его поставили на ноги, конечно, не для того, чтоб он стал таким негодяем.

Аллилуйя, аллилуйя, Франц это пережил, вот это пение, этот призыв. Нож подступил ему к горлу, Франц, аллилуйя. Он подставляет горло, он ищет свою жизнь, свою кровь. Моя кровь, мое сокровенное, вот оно наконец выходит наружу, что за долгое путешествие, пока оно появилось, Боже, как это было трудно, вот оно, вот я тебя держу, почему я раньше не хотел на скамью кающихся, отчего я не пришел раньше, ах, вот я пришел, прибыл на место.