Когда тетка сказала, зачем мы пришли, с лиц приказчиков будто тряпкой стерли умильную улыбку, и они стояли серьезные в своих белых колпаках. Только один дядя, в это время вертевший перед своим носом палец, обмазанный патокой, доброжелательно улыбнулся, да и то неизвестно чему: патоке или мне.

– А если в магазине что-нибудь пропадет? – спросил „Диамант и братья" и важно надулся.

– Да, если что-нибудь пропадет, – вдруг с жаром крикнула из своей клетки старая дева.

И три приказчика, бледнея, прошептали:

– А если что-нибудь пропадет?

Больше всего они боялись за халву.

– Халву ему показывать нельзя, ни в коем случае!

– Особенно шоколадную, особенно миндальную…

– А орехи? Ой, орехи, – вдруг вспомнил „Диамант и братья".

– Изюм! – крикнула из своей клетки старая дева.

– Ты любишь изюм? – спросил дядя, как раз в это время незаметно кинувший в рот несколько изюминок. – Он уж не так изюмист, как о нем говорят…

Три приказчика в острых колпаках, один за другим, тоже высказали свои предположения, причем каждый назвал свое любимое кушанье и оглянулся: цело ли еще это кушанье. И у одного был нос в меду, у другого язык в сметане, у третьего на зубах халва.

– А серебряные колбасы вы забыли? – все не успокаивалась старая дева. – Он их утащит из-за одних серебряных бумажек. А свечки? – И она высунулась из окошка.

– Ну, свечек не сожрет, – сказал дядя, – он не такой бандит.

– А варенье? – ехидно спрашивала старая дева. – Что вы на это скажете?

– Дайте ему только понюхать! – сказал Диамант.

– Не давайте нюхать! – закричали приказчики.

– Зато синьки он уже не тронет, – обрадованно сказал Диамант. – Как вы думаете?

Соль, цикорий – все это отметалось. Даже старая дева не допускала, чтобы я съел цикорий.

Тут она из своей клетки заметила, что я улыбнулся, и сразу закричала, что я сейчас что-то съел: иначе зачем я бы стал улыбаться? И она говорила, что ее вот сейчас в сердце укололо, – ее всегда так колет, когда в магазине что-нибудь съедят.