– Вам тоже надо отсюда уехать, – говорил он, вытряхивая из пачки очередную сигарету. – Кто открывает издательство в Гётеборге? Это то же самое, что предлагать устрицы на матче IFK [184].
– Сесилии кажется, что это будет слишком близко к её родителям, – сказал Мартин.
На самом деле они даже ни разу это не обсуждали. Но по мере роста промилле Густава начало кренить к противоположному полюсу. В Стокгольме, заявлял он, стряхивая пепел мимо пепельницы, полно народу, которому ты интересен, только если ты что-то из себя представляешь. А если ты просто сидишь в парке на скамейке, тебя даже взглядом не удостоят. Чуть расслабишься в метро, и тут же получишь в спину локтем. Все нервные, галеристы снобы, настоящих друзей нет.
– А тут, конечно, всё по-другому, – сказал Мартин.
– Тут, во всяком случае, живут
– Что ж, возвращайся.
– Я думал пожить какое-то время в Берлине. Или Лондоне. Нет, чёрт. Сколько мы тут сидим? Ещё только одиннадцать? Куда мы пойдём?
– Мне, наверное, пора… – Мартин не был уверен, сколько из стоявших на столе кружек выпил он. Перед ними постоянно появлялись новые.
– Ты не можешь меня сейчас бросить! Время детское, Мартин!
– Я не знаю…
– Пойдём. Подумай о рутине. Подумай о своей уходящей молодости.
– Да, но я что-то очень устал…
– «Вальвет» – это антитеза усталости.
– Ты уверен, что он ещё есть?
– Ты это у
Размашистыми шагами они шествовали по Линнегатан, и им казалось, что всё почти как раньше. Но «Вальвет» действительно закрылся, а в «Магасинет» выстроилась немыслимо длинная очередь. Мартин вспомнил о новом заведении на Кунгсгатан, и они тут же оказались в давке на прокуренной лестнице. Ни одного знакомого лица. Девицы с космами, в ботинках. Парни в клетчатых фланелевых рубашках и драных джинсах. В лицо ударила вспышка фотоаппарата.
– Я стар для всего этого, – сказал Мартин.
– Брось. До того момента, когда тоска и уныние вопьются в тебя своими когтями, ещё верных десять лет.