Феликс видел, что Ия не шутит и все, что она говорит, правда. Он ее понимал. Она всей душой влюбилась в человека и мучается оттого, что он-то о ее чувствах не ведает.

— Вот видите, какие мы, женщины, несчастные, — сказала она почти серьезно. — Вам, мужчинам, проще: пошел и объяснился. А нам как? Жди и молчи, молчи и жди? А если так ничего и не дождешься?

— И нам не очень просто, Ия. Объясниться объяснишься, а в ответ ни чего хорошего не получишь. Тогда что?

— Но все-таки объяснишься, скажешь! — Ия раздражалась. — А тут и сказать невозможно. Я позвонила ему по телефону. Взяла трубку жена. Второй раз позвонила — опять жена. Чу-до-вищ-но!

— А вы не считаете, Ия, что это не совсем хорошо?

— Что именно?

— Ну там жена… семья… дети, наверно.

— Ерунда! Из евангелия! Не пожелай чужую жену или чужого мужа?! Когда приходит любовь, все летит в геенну огненную. Она, она, она — любовь диктует все и всем на земном шаре.

— Зигмунд Фрейд, Ия! Это его объяснение всему, что происходит с человеком и с обществом. Начинается, мол, с взаимоотношения полов…

— Я не о полах говорю! — почти крикнула Ия. — Не об этих взаимоотношениях. Они и у коз с козлами существуют. Я о любви, о любви! Человека к человеку! Мыслящего существа к мыслящему существу. У меня были отношения полов. И у вас они были. Ну и что? Что они вам и мне принесли? Какие богатства оставили в душе? А любовь!..

— Но это тоже невелико богатство — вот так мучиться, — сказал Фе ликс, чтобы услышать, что ответит на это Ия. Он чувствовал, что его со стояние близко к ее состоянию, они были товарищами по несчастью или по счастью — установить еще не удалось.

— А что, по-вашему, лучше составить так называемую счастливую парочку двух накопителей, которые в полном согласии, как два муравейника, как две трогательные хрестоматийные пчелки, все в домик, в домик, в домик тащат, руководствуясь тем, что курица, и та к себе гребет? И чем больше нагребли этак, тем счастливее?

— Это крайность, Ия.

— Настоящее только крайности. Все, что посерединке, — позорное благоразумие.

— Вы боевой полемист. Но вы неправы. Одно дело — «третьего не дано», другое дело — за настоящее считать только крайности.

— Ах, мне не до теоретических тонкостей, Феликс! Жизнь моя погибает, поймите, жизнь.

— Хорошо, я схожу к Булатову, попрошу выкроить часок-другой.

— С ума сошли! Ничего нелепей придумать не смогли?

— И это вам, значит, не годится. Так что же делать?

— Не знаю. — Она пригорюнилась на диванчике, затихла, подперев щеку рукой, смотрела в одну точку. — Совсем не знаю, — говорила еле слышно, не отводя глаз от той точки. — Ваша тетка Олимпиада, моя подруга, знакомя нас, хотела нам добра. Очень жаль, что из этого ничего не получилось. Выло бы все хорошо, спокойно, мирно.