— На черта мне эта Россия! — огрызнулся вдруг Кондратьев. — Но и вас, вас мне не надо!

— А чего вам надо? Денег?

— Есть у меня деньги, есть! — Хмель все-таки действовал на Кондратьева. — Вас с вашими потрохами купить могу. Долларами могу уплатить, кронами, фунтами.

— Все, все купишь, заяц! Только покоя себе не купишь!

Чтобы уйти, не оставалось ничего другого, как посильнее припугнуть Кондратьева.

— Итак, Кондратьев, — сказал Клауберг, вставая с табуретки, — если вы раскроете где-нибудь рот, будете, словом, нескромны, для меня все это обойдется неприятным собеседованием, поскольку я подданный такой страны, с которой ваши власти не захотят ссориться из-за моей персоны, — она не столь велика и заметна. А вот я скромничать уже не стану, и вы предстанете перед вашим судом со всеми, как вы изволили выразиться, вашими коллаборационистскими потрохами. Изменник родины! Враг народа! Вот так, Кондратьев!

Он ушел. Но шел неторопливо, шел трудно, его тянуло назад, чтобы развязать затянувшийся узел как-то иначе, радикальней, надежней.

Отыскал стоянку такси на одном из перекрестков, попросил довезти до центра. Расплатился у Библиотеки Ленина, к гостинице шел пешком, все раздумывал. Возле гостиницы машинально, как делал постоянно, поднял глаза к фронтону и прочел надпись, указанную ему однажды Сабуровым: «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала. В. И. Ленин».

Поднявшись на свой этаж, постучался в комнату Сабурова. Был уже одиннадцатый час. При свете сильных ламп Сабуров и Юджин Росс рассматривали превосходно выполненные Россом большие цветные фотоснимки не только с икон или старых картин. Юджин Росс ухитрился сфотографировать и те полотна французов, которые имелись в Москве, — Сезанна, Дега, Ренуара, и много знаменитых ценностей Третьяковской галереи.

— Чудесно, чудесно! — восхищался Сабуров. Юджин Росс, самодовольно ухмыляясь, жевал резинку. — Я надеюсь, Юджин, что вы мне подарите комплект ваших снимков. Мне это будет бесконечно дорого там, в моей далекой Вариготте, на Лигурийском берегу. Такая память о России! О нашем совместном путешествии. Оно мне кажется очень удачным. Не так ли, профессор? — Он взглянул на Клауберга.

Лицо у Клауберга было темное, напряженное.

— Да, безусловно, — ответил он как-то тускло и для него непривычно. — Надо бы выпить по этому поводу. У тебя, конечно, ничего нет. — Он посмотрел на Сабурова. — У меня тоже. Один русский юнец вылакал остатки.

— Да! — сказал Юджин. — Как вы сговорились, профессор, с Геннадием? Он дал вам адрес того торговца?