– Съешь еще.

– Давай.

– Еще возьми!

– Ты сам еще съешь.

Это был всего лишь кусочек сайры, но мы делили его на всех, стремясь уступить друг другу.

Мы шумно веселились, когда в темном вагоне выпивали по чашечке рисовой бражки. Хавон, самый младший из нас, вечно что-нибудь рассказывал.

– Эх, в Пусане даже снега нет. Эй! Ты что, спишь уже, сукин сын? А помнишь колодец дяди Квансока? Зимой, когда идет снег? Там еще дуб позади колодца, который зимой становится похожим на белый зонтик. Как-то раз, ранним утром, за водой пришла та соседка, помните, что живет у самого подножия горы. Как только она зачерпнула первый черпак, с дерева ей на макушку свалилась целая груда снега. Мне стало так смешно, что я покатился со смеху, она тоже, не стряхивая снег, громко расхохоталась. Вы же помните, какая она хохотушка?

Квансок довольно улыбался:

– Местные рабочие спросили, двоюродные ли мы братья. Я ответил, что так и есть, а они опять за свое. Эти южане такие странные. Эй, ты уже пьяный, что ли?

Спустя некоторое время разговор продолжался:

– Эх, когда мы уже вернемся домой?

Заплетающимся языком Тучхан бормотал:

– Скоро должны.

– Такая жизнь – тоже хороший опыт.

– Да, это точно.

– Давайте все вместе вернемся обратно!

– Само собой! Мы ни за что не расстанемся. Разрази меня гром, если это случится. Ах как хорошо на душе. Давайте выпьем еще по одной. Только по одной.

Потом Квансок своим звенящим голосом пел песню, а Тучхан отбивал такт, постукивая по стене вагона. Хавон выполнял наши маленькие просьбы: либо ходил за еще одной бутылкой, либо за сигаретами. А я от усталости засыпал мертвым сном.