Однажды вечером Квансок привел к нам в вагон бригадира. Тучхан не обратил на это ровно никакого внимания и продолжал лежать. Хавон, наоборот, вел себя так, словно гордился тем, что к нам пришел столь важный гость. Квансок дал Хавону денег, и тот быстро сбегал за бутылкой, купив заодно еще и свечу. Только тогда Тучхан нехотя поднялся.

– Как же вы вообще тут живете? – поинтересовался бригадир.

– Такая жизнь тоже какой-никакой опыт, – робко ответил Квансок. Но тут грубо вмешался Тучхан:

– Не ваше дело.

– Но что-то же надо делать? Не все же время так жить? – продолжал бригадир.

– Говорю же, не лезьте не в свое дело. Это наша жизнь.

Спустя некоторое время бригадир ушел. Квансок его даже проводил, а когда вернулся, спросил Тучхана:

– Ты чего такой упрямый?

– Ничего я не упрямый.

– Еще какой.

Тучхан не ответил. А Квансок, словно объясняя что-то самому себе, бормотал:

– На чужбине в первую очередь нужно быть общительным и находчивым.

Тучхану и Квансоку было по двадцать четыре года. Однако Тучхан выглядел на четыре-пять лет старше. Он был высокого роста, в меру упитанный, темнолицый, с большими глазами и пухлыми губами. Когда выпивал, Тучхан начинал много болтать своим низким голосом, хотя обычно был молчалив. Квансок тоже был довольно высокий, но худощавый, с темно-тусклым цветом лица. У него были узкие глаза, приподнятая линия носа и тонкие губы. Квансок всегда много болтал, его рот не закрывался ни на минуту. В нем невозможно было разглядеть никакой серьезности, что было заметно даже по его легкой походке. Хавон был младше меня на год, ему было восемнадцать, и он всегда ходил с приоткрытым ртом.

Когда мы услышали, что китайская коммунистическая армия вступила в войну, то были так напуганы, что, не раздумывая, сели на пароход. Все было очень неопределенно, поэтому когда мы встретились все на одном судне, то радовались как безумные:

– Надо же, и ты здесь. И ты тоже. И ты.

Ночь мы провели на судне, а на следующее утро сошли в Пусане. Все мы впервые оказались на чужбине и не знали, что делать, только смотрели друг на друга, пытаясь понять, как жить дальше. В родной деревне все люди так или иначе приходились друг другу родственниками, чему там, дома, мы не придавали особого значения. Здесь же, в Пусане, мы остро почувствовали, как важно быть связанными родственными узами. Поэтому Квансок постоянно твердил:

– Если мы разойдемся, то точно пропадем.

Наш первый месяц на чужбине прошел более-менее спокойно. Однако день за днем шансы вернуться домой уменьшались. За это время у каждого из нас появились свои планы (хотя скорее это были соображения, чем планы), и упрекать нас за это было нельзя. Раз в ближайшее время путь на родину был закрыт, то надо было найти способ выживать здесь. Для Тучхана мы с Хавоном и Квансоком становились бременем, Квансок чувствовал то же самое по отношению ко мне, Хавону и Тучхану. Естественно, отношения между нами постепенно охладевали, мы стали делать все с оглядкой друг на друга.