Приученная матерью с самых ранних лет к разной работе, сначала в избе к венику и тряпке, к плите, к стирке, а позже — к работе на дворе — к огороду, грядкам, работе полевой, и не оттого, что матери тяжело справляться было, нет, исстари велось так — человек жив работой; умея делать все, что необходимо делать женщине-крестьянке, бабе, как выражаются по деревням, делая все добросовестно, выделяла Алена работу и для души, а вся остальная — была обыденной работой, без которой немыслим ни один прожитый день, немыслима вообще жизнь человека деревенского.

Во все времена года любила Алена топить баню, летом — сенокос, осенью — копать картошку. И не сажать ее, не полоть-окучивать летом — вот это-то как раз и без охоты делала Алена, а именно — копать.

— Мам, скоро начнем картошку копать? — бывало, спрашивала мать Алена, когда еще была девчонкой Аленкой Чугаевой. — Спояловы уже…

— Начнем и мы, — отвечала мать. — Сегодня что у нас, суббота? Вот уберемся в избе, на дворе, в бане помоемся, отдохнем завтра, а в понедельник и выйдем, дай-то бог погоду. Успеем, не переживай.

И то, что она любимая, — работа эта превращалась в праздник. И не просто работа, уборка картошки как таковая, которую необходимо сделать ко времени, и все, а как бы итог проделанному весной и летом. Выкопал картошку, ссыпал сухую в погреб, подпол — и сразу забот наполовину поубавится, освободишься от лишних дум. Остальные заботы осенние — вроде бы мелочи, если с картошкой сравнить.

Копала Алена картошку на своем огороде одна, копали вдвоем с Прокопием, копали часто и втроем — сын Трошка помогал. Втроем быстрее, веселее за разговорами. Трошка выйдет утречком пораньше, подкопает вилами десятка три рядков, ботву выдернутую соберет в кучи, чтобы под ногами не путалась, а после вместе с отцом, с матерью начнет выбирать, ведра носить, высыпать в вороха. Будылья подсолнухов вырвет попутно, на ботву бросит. Он же кучи эти весной перед пахотой сжигает — любит жечь их.

За день не одолеешь огород, хоть и втроем, как ни старайся, два световых дня на картошку уходило. Подсохнет картошка под солнцем, под ветром в ворохах, сносят Прокопий с Трошкой ее в погреб ведрами, а что не войдет — в подпол. Управились — баня непременно. Выйдешь из избы утром следующего дня, глянешь — в огороде чисто, лишь кучи ботвы с будыльями подсолнуха сверху. И так грустно станет. Вот и картошку выкопали, подумаешь про себя. Осень, сентября конец, еще один год протек, еще один год прожили…

И вот сейчас лунка за лункой, ряд за рядом копая в одиночку, распрямляясь, чтобы взять вилы, отнести, высыпать ведра или просто передохнуть минуту, выправив занемевшую спину, Алена сквозь осеннюю печаль свою неизменную радовалась погожему дню, отменному урожаю картошки, которой на шесть-семь ведер крупной набиралось ведро мелкой, тому, что она молодая, здоровая, сильная, только вот грусть томит ее, но это ничего, к зиме отпустит, а сегодня она поработает в удовольствие свое до усталости, после вытопит баню, вымоется, наденет чистое проглаженное белье, наденет нарядное платье, босоножки и пойдет, поужинав, по деревне бродить, разговаривать, как делала она это вчера, позавчера и еще раньше — белое платье ее в сумерках можно будет видеть в разных краях деревни. Она ничуть не боится одна поздними вечерами ходить на кладбище на могилы своих родителей, ходить по деревне. Чего бояться, все свои, хотя и нет никого.