— И что дальше? — не поворачивая головы, все также в подушку спросила Ксюша.

— Ну, а что дальше… Дальше просто: дяде твоему досталось от нас с бабушкой Машей за вранье, а мама твоя с месяц, наверное, вообще с ним не разговаривала.

— Ага, — сказала Ксюша, и сейчас она повернула голову, легла на подушку щекой, и Евлампьеву стал виден ее профиль — лоб был наморщен, нижняя губа закушена. — Мамочка, значит, и тогда это умела…

— Не надо так о маме. — Евлампьев решился, снова положил ей на плечо руку, и Ксюша не пошевелила им. — У тебя очень хорошая мама…

— Ага, хорошая. Я выписываюсь, а ей все равно, она отдыхать поехала.

Мгновение было — у Евлампьева перехватило дыхание: неужели они с Машей говорили что-нибудь об этом при Ксюше? Нет, не говорили, абсолютно точно, что не случалось таких разговоров при ней. Если вдруг тогда, перед отъездом, сама Елена… Но едва ли. Зачем ей?

— Не надо так о маме, Ксюша, — повторил он. — Мама очень устала. Ведь когда ты в больнице лежала, когда самая опасность была у тебя… Что поделаешь, раз путевку сейчас дали…

Ксюша, шумно вздохнув, перевернулась на спину, положила под себя руки и спросила, глядя в потолок над собой:

— А ты что, ничего не знаешь, да? Нарочно или нет?

Она спросила это, иронически кривя рот, и под поднявшейся губой мелькнула и исчезла бело-эмалевая полоска зубов с черной широкой дырой впереди.

Евлампьев помолчал, пытаясь понять, что она имеет в виду, и так ничего и не понял.

— Я, Ксюш, — улыбаясь ей признающей свое поражение улыбкой, сказал он, — что-то не понимаю. Ты о чем?

— О том, — по-прежнему глядя в потолок, произнесла Ксюша. — Что она специально на это время путевку просила.

— Откуда ты взяла это? — Евлампьев заставлял себя улыбаться. — Да ну для чего маме специально на это время, когда ты выпишешься, просить путевку? Ты подумай, что ты говоришь! Никакого смысла!

— Не знаю, какой смысл, — сказала Ксюша, и Евлампьев увидел, как на глаза ей выплыли, блестяще обдернув их мокрою пленкой, слезы, и по щекам покатилось. — У нас в параллельном классе, — вытирая щеки ладонью, проговорила она, — девочка одна… ее мать на том же заводе, путевками она занимается… И девочка эта дома разговор слышала. Как ее мать ее отцу рассказывала… как моя мать эту путевку выбивала…

Евлампьев взял ее мокрую руку между ладонями и легонько похлопал по ней.

— Ну-у! — протянул он — Ну-у!.. Слышала! Да мало ли как она не так услышала. Да, может, это вообще о ком-то другом. Да какой же маме смысл, что ты! Она, знаешь, как сама переживала!

Закрытая им, когда он вошел, дверь в комнату приоткрылась, и Маша с озабоченно-таинственным видом поманила его пальцем.