— Естественно! — довольным голосом отозвался Ермолай. — Разоблачайся, разоблачайся, чего ты! — уже на ходу потрепал он остановившегося раздеваться Евлампьева за отворот пальто.

Евламньев услышал, как в комнате заговорили — мужские голоса и женские, не понять сколько, — охнул пружиной диван, проехал по полу отодвинутый стул, и через коридор в кухню. проскрипев половицами, прошло несколько человек. В прихожую потянуло

табачным дымом. Евлампьев стащил валенки с ног, надел тапки и пошел в комнату.

Четверо их всего было, вот сколько. Две молодые женщины, обе с сигарстами в руках, Ермолай и еще один мужчина, стоявший у двери спиной, Ермолай усаживал женщин на табуретки возле стола.

— Добрый вечер! — не заходя на кухню, из коридора, приостановившись на миг, поклонился Евлампьев.

— Добрый вечер! Добрый вечер! Вечер добрый! — довольно дружно ответили ему. Мужчина, стоявший спиной, тоже ответил, обернувшись, и Евлампьев увидел, что это один из тех, приходивших требовать с Ермолая деньги, — Жулькин по фамилии, никто другой.

Он зашел в комнату. закрыл за собой дверь и с минуту стоял подле нее, так и продолжая держаться за ручку. чего он здесь, Жулькин? Что-нибудь опять? Что-нибудь еще, кроме тех денег? Но зачем тогда эти две женщины?.. Нет, судя по всему, ничего дурного с нынешним появлением Жулькина не связано, и Ермолай с ними со всеми — именно как с гостями… но как он здесь, Жулькин, каким образом, почему, — после всего, что было?..

Евлампьев отстулил от двери, приотворил ее и позвал:

— Рома! Можно тебя на секунду?

Женский голос проговорил что-то, и кухня отозвалась дружным, во все свои четыре голоса, смехом.

Интересно, что там было сказано? «Папочка просит надеть штанишки»?.. Дверь распахнулась — вошел Ермолай. На лице его еще держалась улыбка.

— Что у тебя Жулькин здесь делает? — спросил Евлампьев.

— Лешка-то? — переспросил Ермолай.

— Ну да, не знаю, как ты его зовешь… Это ведь он тогда с Сальским?..

— А! — Ермолай понял. — Ну да, он. И, помолчав, протянул: — Ну что… в гостях у меня, что!

— Просто в гостях? И ничего ему отттебя не нужно, и ты ему ничего не должен?

Ермолай сунул руки в карманы брюк и вздохнул. Взгляд его был направлен куда-то мимо Евлампьева, на что-то за спиной у него — на елку, что ли?..

— Ни ему от меня ничего, ни я ему ничего, — сказал он. — Колесо и оселок.

— Что? — теперь не понял Евлампьев. И понял, прежде чем Ермолай объяснил. Стал уже, оказывается, понимать его бессмыслицы: — Слева направо, справа налево?

— Ну! Колесо и оселок.