На улице стоял тот же, что вчера, легкий свежий морозец, но облаков на небе совсем почти не было — распахнутая голубая ширь, ин солнце висело в этой яркой влажной голубизне во всей своей ослепительной, жаркой мощи, обещая начать топить снега не сегодня, так завтра.

Молоко в молочном было разливное, Евлампьев определил это, еще только подходя к магазину. Очередь выходила из него на крыльцо, спускалась по нему и змеилась по тротуару, — так всегда было, когда разливное. С бутылками, с пакетами — с теми быстрее, выбросил на прилавок — и следующий, а с разливным — налить каждому, одной мерой да другой, да еще почему-то, когда разливное, деньги принимает сама продавец…

Евлампьев пристроился в хвост очереди, поставил сетку с бутылками на утоптанный снег сбоку и приготовился терпеливо, шажок за шажком двигаться понемногу к крыльцу.

Аксентьев ему снился, Черногрязову, последний год, Аксентьев…

Он вдруг ощутил где-то в глубине себя, будто в желудке где-то, однажды уже хватавшую его боль. Как тогда вот, когда Ермолай в компании Жулькина приезжал за вещами, чтобы перебираться на снятую квартиру. Словно бы она высверливалась, выкарабкивалась оттуда, изнутри, наружу, высверливалась, выкарабкивалась, но не могла пока выбраться.

Очередь двинулась, Евлампьев переступил на новое место, подняв с тротуара и переставив вперед бутылки, и, когда вновь прислушался к себе, никакой боли там, где только что слышал ее, не чувствовалось.

Интересно, а вот если бы судьба распорядилась по-иному, Галя эта Лажечникова не бросила его, и он бы женился на ней… Что же, как-то по-иному сложилась бы жизнь?.. Да нет, то же самое, как если бы не встретился в компании с тем Машиным Харитонъевым Коростылев, и он бы, Евлампьев, потому не встретил ее два года спустя в такой же компании. Другая жена, другие дети, а жизнь-то вся — та же самая…

Очередь мало-помалу двигалась, и Евлампьев взошел на крыльцо, прокрутился в кольце очереди по магазину внутри, и его вывернуло на финишную прямую — вдоль застекленной — витрины-холодильника, бело блестящей внутри эмалью поддонов… Молочный прилавок был рядом, пять человек до продавца, и Евлампьев, чтобы дать передохнуть уставшей руке, поднял авоську с бутылками, дотянулся до прилавка и поставил ее.

— Куда?! — переставая работать черпаком, закричала на него продавщица. — Офонарели вконец?! В бидоны я ваши склянки буду складывать?!

— Да я не сдавать,оправдывающимся тоном сказал Евлампьев. — Рука просто…

— Не сдавать он!.. — так, словно он попросил все-таки принять их, снова берясь за черпак, проговорила продавщица. И, когда подошла его очередь и он подал ей деньги — рубль двенадцать, на четыре литра, — метнула ему по прилавку монеты обратно и выложила из тарелочки еще шестнадцать копеек: — Три литра в одни руки, не больше!