Радист районного узла связи Петр Пономаренко. 14 июня. 12 часов 42 минуты».

УТРО для старшего оперуполномоченного уголовного розыска Шатохина не было мудренее вечера.

Беспокойство, что время идет, уходят, может быть, самые драгоценные часы, а он лежит себе в постели и толком не знает, как поступить дальше, вытолкнуло его из сна. Он открыл глаза.

Рассветные солнечные лучи щедро лились во все три окна просторной комнаты. Он невольно зажмурился, подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету, потянулся до хруста и вскочил. В секунды надел брюки и рубашку. Босиком по застланному сплошь цветастыми домотканными половиками полу прошел к комоду.

Верхняя часть боковой стены, около которой стоял комод, была вся завешана почетными грамотами и благодарственными письмами. Они принадлежали хозяйке избы — одинокой старухе-эвенкийке Марии Ольджигиной. В молодости, перед войной, хозяйка была самой знаменитой в округе охотницей. Никто не приносил больше нее из тайги меховых шкурок. А в голодные годы, в Отечественную, она одна кормила целый поселок, который был тогда куда крупнее нынешнего, сохатиной и медвежатиной. И шкурок продолжала добывать много, даже сверх прежнего. В войну кто-то из благодарности назвал ее кормилицей. Она не хотела, в двадцать лет — и такое прозвище, но прилипло, иначе с той поры ее редко кто звал...

Шатохин вчера вечером долго стоял около стены, рассматривал непривычного вида поблекшие от времени, выгоревшие на солнце грамоты и письма. И сейчас, неторопливо застегивая пуговки на рубашке, вглядывался в собственноручную подпись на грамотах Всесоюзного старосты Калинина.

Отстранился от стены, вернулся к кровати. Нашарив под ней свои шерстяные носки, натянул быстренько на ноги. Сапоги стояли за порогом в узеньком коридорчике между комнатой и кухней. Он обулся.

Хозяйки дома не было. Вчера, предложив ему свою избу для ночевки, она ушла к Карнауховой. Однако рано утром уже вернулась. Об этом говорили миски с вяленой олениной, с хлебом, стоящие на кухонном столе, между ними — рассыпанный пучок черемши с крупными, полуаршинной длины стеблями, на металлической подставке — чайник. Вечером всего этого не было. Шатохин притронулся к чайнику: горячий, недавно вскипел.

Есть пока не хотелось. Чаю бы, пожалуй, выпил. «Попозже», — сказал он себе вслух и вышел из избы.

Хозяйку он увидел в огороде. Около бревенчатой кособокой баньки с земляной крышей высилась огуречная грядка. Хозяйка возилась на ней.

— Здравствуй, Мария! — поприветствовал с крыльца Шатохин.

Старой охотнице нравилось, когда ее называли по имени, не добавляя ее сложного и не подходящего в сочетании к русскому имени отчества. Шатохин уловил эту слабинку и вставлял в обращение к ней чуть ли не в каждую фразу «Мария».