— Вот он какой! — утробным голосом подтвердили сыновья и снохи Никодима Филиппыча.

Свернутую в трубку газету он поднял вверх с таким видом, точно это была лучина, сыплющая на головы искры.

— Плохо, плохо, вижу, тебя учили! — фыркнул Ефим. — Разве ж так газетой распоряжаются, темная твоя голова!

— Не знаменитый ты еще! Не пропечатанный! — запел было опять дедунька.

Долговязые сыновья его согласно забормотали, но Шмалев, сморщась, махнул им, как перестаравшимся барабанщикам.

— Довольно!.. Это очень даже можно, гражданин писатель Никишев! Народных щей похлебали, да на народ же и плюнули!..

— Это ты-то народ? — рванулся Семен.

Никишев схватил его за рукав.

— Погоди, погоди…

Шмалев вытер пот со лба.

— Не въедайся, председатель, всамделе, погоди… Мы за драгоценные слова товарища писателя Юркова грудью постоим! Вот они! Вот я какой! — кричал он, надрываясь сквозь шум, махая газетой, как знаменем. — Людей костерить — на это вы мастера…

— Ах ну-те, ну-те… — лукаво сощурился Никишев, как будто это был не поединок, а шутка на ходу. — Имею к вам деловое предложение…

Он обернулся ко всем. Сухие, горящие, глаза Шуры, гневное, нетерпеливое лицо Семена, ожидающее дальнейших событий, упоенно-торжествующий Николай с затихшей Валей на плече, растерявшийся от неожиданности Володя Наркизов, беззвучно смеющийся над поражением дедуньки Ефим — ко всем этим людям обратился Никишев, как к творенью рук своих. Он как бы-ощущал шевеленье волос на голове от их теплого встревоженного дыханья, — оно было так же надежно, как и все винтовки и сабли, которыми когда-либо приходилось ему защищаться. А вражеский фронт, даже выставив вперед своих самых шумных гренадеров, был обессилен.

Устинья Колпина, выпятив вперед страшную свою грудь, которая могла бы прокормить буйвола, стояла идол идолом, вытаращенные глаза ее остекленели от пустоты, она стыла в ужасе, потому что на пятом десятке жизни оказалась глупее ребенка.

— Вношу предложенье, — повторил Никишев еще небрежнее и веселее. — Если товарищи верят написанному Димой Юрковым, я, пожалуй, не буду и продолжать свою работу.

— А кому оно, писанье это, нужно? — почти взревел Семен и, вдруг выхватив из размякших рук Устиньи злополучный номер, смял и бросил его в угол, как ненужную ветошь.

— Газета — дело государственное! — взвизгнул дедунька. — Переплюнете, вам же худо будет!

— Про то помалкивай, — и Семен пошел грудью вперед. — Государство наше знает, кто на что плюет. Не твоя это забота. Плесень!

Вошедший Петря остолбенел на пороге, — навстречу ему словно пахнуло раскаленным воздухом борьбы.