Гуркин пожал плечами:

— Особого как будто ничего. Выступали. Чествовали Григория Николаевича…

— Чествовали?

— Ну да, — подтвердил Гуркин. — Чествовали как первейшего патриота Сибири, но, как всегда, перестарались.

— Господи, — вздохнула Наталья Петровна, — и когда они оставят его в покое? Отнимают последние силы у человека…

Гуркин принял этот упрек и в свой адрес, смутился и не знал, что сказать.

— Да вы проходите, проходите, — шепнула Наталья Петровна, указывая глазами на запертую дверь. — Может, вам удастся его разговорить и успокоить.

Гуркин постучал в дверь смежной комнаты, служившей Потанину и кабинетом и спальней одновременно, и, не дождавшись приглашения, вошел. Потанин сидел за столом, низко склонившись над какими-то бумагами, и, кажется, не замечал вошедшего. Или делал вид, что не замечает. Окна были закрыты, и от застоявшегося, спертого воздуха комната еще больше казалась неуютной и душной. Гуркин постоял, ожидая, что Потанин обернется, но он, углубившись в чтение, сидел неподвижно. Тогда Гуркин приблизился еще на несколько шагов и спросил негромко:

— Можно к вам, Григорий Николаевич?

— Коли вошли, чего спрашивать, — буркнул недовольно Потанин, вдруг осекся и, обернувшись, внимательно посмотрел на Гуркина. — Ах, это вы, Григорий Иванович? Простите. А я думал… Ну, что там, до чего додумались наши думцы?

— Пока ни до чего. Как вы себя чувствуете?

— А как еще может чувствовать себя именинник? — усмехнулся. — Сочиняю вот прощальное письмо Думе…

— Прощальное?

— Да. Всему, батенька мой, есть предел. Nuda Veritas, — как говорит доктор Корчуганов: непреложная истина. Надеюсь, вы ужо виделись с Николаем Глебовичем?

— Виделись, — кивнул Гуркин и тотчас вернулся к прежнему разговору. — Но почему прощальное письмо?

Потанин сердито подвигал плечами.

— Надоело слушать пустые речи. Гуркин согласно покивал:

— Да, да, мне тоже показалось, что иные ораторы слишком далеко заходят в своих речах…

— Куда как далеко! — подхватил Потанин. — Дальше некуда. Подумать только! — все больше возбуждаясь и горячась, продолжал: — Эсеры зачислили меня своим вождем, и учителем… Каково? Нот, вы только подумайте и прикиньте — куда приведут Сибирь эти болтуны и демагоги? Куда угодно — только не к автономии. Поистине, — вздохнул и поправил сползавшие на нос очки, — либо дерево хорошее и плод его хорош, либо худое и плод его никудышный, поскольку деревья познаются по плодам… О какой автономии можно говорить, если в самой Думе нет согласия и единства!

— Да, вы правы, — Гуркин внимательно слушал Потанина, отмечая про себя, что сдал он за последнее время заметно — ссутулился еще больше и как бы уменьшился, усох, белые, с желтизною волосы поредели и ниспадали на плечи длинными свалявшимися прядями. — Главное, нет между фракциями никакого согласия.