— Россия должна быть единой и неделимой… И никому не дозволено рвать ее на куски. Гуркин будет отвечать по закону.

Никакие доводы не могли переубедить капитана.

Возможно, сыграла какую-то роль и личная неприязнь капитана Травина к художнику, но это уже из области предположений… Во всяком случае, Каракорум-Алтайская управа продолжала существовать, с одним, правда, уточнением: теперь она была не просто «управой», а земской управой, что, в сущности, не меняло положения…

Гуркин был заключен в Бийскую тюрьму.

* * *

Спустя месяц после ареста Гуркина в Омск, верховному правителю, была направлена телеграмма с просьбой разрешить алтайской депутации представиться лично ему, адмиралу Колчаку.

Втайне Степан Иванович надеялся, что с глазу на глаз легче будет убедить Колчака в невиновности брата, и адмирал, человек образованный и великодушный, прикажет его освободить.

Однако время шло, а разрешения на аудиенцию у верховного правителя все еще не было. Надежда, вспыхнувшая первоначально, постепенно угасала…

В середине февраля в горах начались снегопады, и все дороги перемело.

28

28

Адмирал был возмущен полученной накануне телеграммой, в которой английский и французский премьеры настаивали на утверждении генерала Жанена главнокомандующим объединенными войсками на всей территории Сибири. Колчак трижды перечитал телеграмму, словно и не в самом тексте, а в подтексте пытаясь найти нечто такое что могло бы его успокоить, и, не найдя, швырнул её на стол. Плотный голубоватый бланк, скользнув по гладкой дубовой поверхности, спланировал вниз… Тельберг подхватил его на лету, не дав упасть, и аккуратно положил на место, поверх других телеграмм и писем, адресованных лично адмиралу. Затем так же аккуратно собрал бумаги, подписанные верховным правителем, но уходить не спешил. Стоял, скосив глаза на перочинный ножик, лежавший на столе, на деревянные подлокотники кресла, изрезанные этим ножом — странная привычка, и поморщился: управделами с отвращением и даже с каким-то внутренним страхом относился к холодному оружию…

Адмирал стремительно ходил по кабинету, от стола к двери и обратно, почти неслышно ступая по ковру. Сухое резкое лицо его было гневным, а крупный с горбинкой нос, казалось, еще больше выступал над бледными, чуть впалыми щеками. Наконец, он остановился посреди кабинета и холодно, остро глянул на управделами, точно и его подозревал в «сговоре» с иностранцами. Тельберг слегка поежился под этим взглядом.

— Такого приказа я не подпишу, — сказал адмирал. — Это переходит всякие границы. И я не позволю так бесцеремонно вмешиваться в наши внутренние дела… Нет! Извольте знать меру! — После этой тирады, которую выпалил он тремя очередями, адмирал как бы иссяк и надолго умолк, задумавшись. Странное дело, думал он: с одной стороны он, верховный правитель России, не мог обойтись без помощи союзников, дорожил этой помощью, с другой стороны — всякое грубое вмешательство извне глубоко задевало и оскорбляло его самолюбие… Слишком хорошо знал он цену этой щедрости. Слишком хорошо!..