Но душа была не на месте.

Когда же, проехав по улице, остановился подле знакомой ограды, сердце его оборвалось. Ограда стояла, как и прежде, лишь кое-где покосились колья, целы были и даже прикрыты жердяные ворота… а двор был пуст и висела над ним кладбищенская тишина. Ни дома, ни амбара, как будто ничего и никогда здесь не было — лишь черные большие головни торчали из-под снега да в дальнем конце огорода, за высоким суметом, темнела баня. Степан закрыл глаза и так посидел, преодолевая нахлынувшую слабость. Потом слез с коня, помедлил и вошел в ограду. Слежавшийся снег с хрустом обламывался под ногами, и Степан, утопая по пояс, добрел до торчавших из сугроба черных, обуглившихся концов и остановился… Такое чувство было в этот миг, словно он подошел к родительским могилам. Да ведь так и было — здесь, вот здесь, на этом пепелище, нашли они себе вечное пристанище… родные, самые близкие ему люди, без которых не было бы ни его, Степана Огородникова, ни многого другого на этом свете… «Простите меня, отец и мать, — прошептал он, стягивая с головы свой огненно-рыжий малахай и все ниже и ниже склоняя голову. Потрогал зачем-то обгорелый конец бревна, сажа осталась на пальцах. — Не уберег я вас… Простите!..»

Горьким запахом был пропитан даже снег. Невыносимо!..

Степан поднял голову и сквозь влажную пелену, застилавшую глаза, увидел, что и Акимов, и Чеботарев, и Тобоков, и все, все стоят с обнаженными головами — весь его полк, запрудивший безменовскую улицу и растянувшийся во всю ее длину. И односельчан своих он увидел — они стояли там и сям, у своих оград, издали наблюдая за ним. Но никто не решился подойти. И он ни к кому не подошел и никого ни о чем не спросил.

Белые снега безмолвно и холодно блестели.

Степан молча сел на коня. И молча поехал.

Случайно ли, по странному совпадению, а может, и не случайно выбрали это место — и обширную поляну между Чергой и Мыютой, где весной прошлого года впервые он встретил художника Гуркина, председателя Каракорум-алтайской управы, мечтавшего возвести неподалеку отсюда, на правом берегу Катуни, белокаменный Каракорум — столицу автономного Алтая.

— А что, губа у художника не дура, — сказал Огородников. — Бывал я там, для города место подходящее.

— Лучше и не придумаешь, — согласился Акимов. Они стояли чуть в стороне от дороги, в березняке, и с низких ветвей, тяжело опушенных куржаком, при малейшем прикосновении сыпалась колючая снежная крупа…

— Вот здесь и назначим свидание, — после некоторого раздумья сказал Огородников.

— Больно уж место открытое, — усомнился Акимов.