Адъютант Трубчанинов предложил довольно дерзкий, но не лишенный реальности план: уйти из Нижнеудинска в Монголию.

— Как вы себе это представляете? — спросил адмирал. — Тут все-таки не Чуйский тракт…

— Тракт нам и не нужен, — убежденно заявил Трубчанинов. — Двинем походным порядком через горные перевалы. Решайтесь, ваше превосходительство. Это единственный шанс. Конвой пока остается под вашим командованием, и вы им можете распоряжаться по своему усмотрению… Пойдут солдаты за вами, чего там! Захватим часть золотого запаса — и адью! Соглашайтесь, чего там… — доверительно и с некоторой даже фамильярностью настаивал адъютант.

Колчак спросил Тимиреву: а как она к этому относится? Анна Васильевна ответила, не задумываясь:

— Боже мой! Неужто вы еще не поняли, что с вами я останусь до конца? И пойду — хоть на край света!

Однако план этот неожиданно рухнул: солдаты конвоя, около пятисот человек, перешли на сторону нижнеудинских рабочих, а офицеры решили уходить самостоятельно, не обременяя себя лишними заботами.

Трубчанинов предложил еще один выход: переодеться в солдатскую шинель и уехать на Восток в одном из чехословацких эшелонов.

— Благодарю вас, поручик, — покачал головой адмирал. — Но милостыня от кого бы то ни было, даже от союзников, мне не нужна. Кроме того, как вам известно, я не один…

— Речь идет о спасении вашей жизни.

— Благодарю вас, поручик, — еще раз сказал адмирал. — Однако не забывайте и об офицерской чести.

Трубчанинов почтительно наклонил голову и, круто повернувшись, вышел.

Больше он не появился.

Через несколько дней вагон Колчака, расцвеченный флагами союзников (своего флага адмирал уже не имел), прицепили в хвост чехословацкого поезда и в паре с вагоном новоиспеченного премьер-министра Пепеляева потащили в Иркутск. Куда и прибыли пятнадцатого января под вечер, впрочем, не в Иркутск пока, а на станцию Иннокентьевскую…

А что дальше?

Комендант поезда, молодой щеголеватый чех, отправился выяснять обстановку.

Вагоны поставили где-то в стороне, за водокачкой, и они в сумерках темнели сиротливо, как будто всеми забытые, брошенные на произвол судьбы.

Поскрипывал снег под окнами, внизу: хруп-хруп-хруп… И совсем уже неожиданно донеслось оттуда: «Ямщик, не гони лошадей… — Кто-то трубно откашлялся, высморкался и, набрав воздуха, снова запел, безбожно перевирая: — Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить…»

Пришел из соседнего вагона Пепеляев, бледный и растерянный:

— Как думаете, куда нас отсюда повезут? Во Владивосток или в Харбин?

«Ямщик не гони лошадей…» — донеслось опять с улицы. Колчак усмехнулся: