Верагут забеспокоился, поспешно залпом выпил бокал вина.

– Ты все время толкуешь об удушье и гибели! Но ты же видишь, я живу и работаю, и черт меня возьми, если я сдамся!

Отто оставил его недовольство без внимания и с легкой настойчивостью продолжил:

– Прости, это не вполне верно. Ты человек необычайно сильный, иначе бы вообще не выдержал так долго этих обстоятельств. Насколько они тебе навредили и насколько состарили, ты сам чувствуешь и проявляешь никчемное тщеславие, не желая, чтобы я это заметил. Я больше верю собственным глазам, нежели тебе, и вижу, что живется тебе прескверно. Тебя поддерживает работа, но она скорее дурман, чем радость. Половину своей замечательной силы ты тратишь впустую, в мелких будничных противодействиях. И в лучшем случае результат не счастье, а максимум смирение. Но это, дружище, по-моему, тебе отнюдь не на пользу.

– Смирение? Может быть. Другие тоже так живут. Кто вообще счастлив?

– Тот, кто надеется! – энергично вскричал Буркхардт. – А тебе есть на что надеяться? Внешний успех, почести, деньги – всего этого у тебя более чем достаточно. Старина, ты же знать не знаешь, что такое жизнь и радость! Ты доволен, оттого что вовсе не надеешься! Я, конечно, понимаю, но это ведь мерзкое состояние, Йоханн, скверный гнойник, и тот, кто страдает от него, но не желает вскрыть, просто трус.

Он разгорячился, принялся энергично расхаживать по комнате и, меж тем как, напрягая силы, действовал по своему плану, из глубины памяти на него смотрело мальчишечье лицо Верагута и перед внутренним взором явилась давняя сцена, когда он вот так же, как сейчас, спорил с ним. Подняв глаза, он увидел лицо друга, тот сидел, понуро глядя в пол. Мальчишечье лицо стерлось без следа. Перед ним сидел человек, которого он намеренно назвал трусом, намеренно затронул его некогда столь ранимые чувства, и этот человек не оборонялся.

Он лишь воскликнул в горьком бессилии:

– Ну же, давай! Не стоит щадить меня. Ты видел, в какой клетке я живу, можешь спокойно ткнуть туда палкой, ткнуть мне в глаза мой позор. Пожалуйста, продолжай! Я не защищаюсь, даже не сержусь.

Отто остановился перед ним. Ему было очень жаль друга, однако он овладел собой и резко бросил:

– Но ты должен рассердиться! Должен вышвырнуть меня и лишить своей дружбы или же признать мою правоту.

Художник тоже встал, но вяло, без бодрости.

– Что ж, если тебе это важно, ты прав, – устало сказал он. – Ты переоценивал меня, я уже не так молод и не так обидчив. И друзей у меня не настолько много, чтобы я мог ими разбрасываться. У меня есть только ты. Сядь, выпей еще бокальчик вина, оно ведь отменное. В Индии ты такого не сыщешь, да, поди, и не найдется у тебя там много друзей, которые стерпят от тебя столько упрямства.