Захваченный врасплох этим совершенно юношеским ощущением, которое два десятка лет назад было в порядке вещей, а теперь коснулось его словно редкостное волшебство, он мысленным взором окинул нынешнее лето и обнаружил то, чего вот только что и вчера еще не знал. Вернувшись на два-три месяца назад, он обнаружил, что за этот краткий срок успел преобразиться, продвинуться вперед и ныне видел свет и уверенно угадывал путь там, где совсем недавно была только тьма и беспомощная неуверенность. Его жизнь словно бы вновь стала прозрачной рекой, могучим потоком, решительно стремящим свои воды в назначенном им направлении, тогда как прежде он долго толокся в тихом болотистом озере, нерешительно кружа на одном месте. Теперь ему было ясно, что путешествие никак не приведет его снова сюда, что здесь ему больше нечего делать, разве только проститься, и неважно, пусть даже сердце при этом болит и обливается кровью. Его жизнь опять текла рекой, и течение решительно увлекало его навстречу свободе и грядущему. В глубине души, сам того не сознавая, он уже распрощался с городом и здешним краем, с Росхальде и с женой.

С огромным облегчением Верагут остановился, как бы поднятый и охваченный волною провидческой догадки. Он подумал о Пьере, и свирепая, режущая боль злобно пронизала все его существо, когда он осознал, что должен пройти свой путь до конца и расстаться также и с Пьером.

Он долго стоял так, по лицу пробегала дрожь, и хотя его терзала жгучая боль, в ней все же были жизнь и свет, ясность и будущее. Вот чего хотел от него Отто Буркхардт. Вот этой минуты ждал его друг. Наконец свершилось то, о чем он говорил: давние язвы, которые долго щадили, теперь разрезаны, вскрыты. Рана причиняла боль, нестерпимую боль, но, отринув любимые желания, он чувствовал, как уходят нервозность и разлад, неурядицы и паралич души. Вокруг него настал день, безжалостно светлый, прекрасный, сияющий день.

В волнении он прошел последние несколько шагов к вершине холма, сел на затененную каменную скамью. Все его существо бурлило кипучей жизнью, словно к нему вернулась юность, и в искренней благодарности он обратился мыслями к далекому другу, без которого никогда бы не отыскал этот путь, так бы и остался навеки в затхлом больном плену и в конце концов зачах.

Однако ж его натуре было несвойственно подолгу задумываться или подолгу пребывать в крайних настроениях. Вместе с чувством выздоровления и вновь обретенной воли он весь наполнился новым сознанием дерзновенной силы и властолюбивой личной мощи.

Он встал, открыл глаза и по-хозяйски устремил бодрый взгляд на свою новую картину. Сквозь лесную тень долго смотрел вниз, в далекую и светлую речную долину. Он напишет этот пейзаж, не станет ждать до осени. Задача мудреная, архисложная, ведь тут необходимо разрешить восхитительную загадку: с любовью написать этот дивный сквозной вид, с такой же любовью и сноровкой, как писали тонкие старые мастера, скажем Альтдорфер или Дюрер[74]. Здесь мало владеть светом и его мистическим ритмом, любая мельчайшая форма должна здесь выступить полноправно, быть точно продуманной и взвешенной, подобно травинкам в чудесных полевых букетах его матери. И прохладно-светлая даль долины, благодаря теплому потоку света на переднем плане и лесным теням отступающая вдвое дальше, должна, точно драгоценный камень, блистать из глубины картины, прохладная и сладостная, чуждая и манящая.