Генри подвинул к огню стул, и вскоре старик осторожно вытряхнул себе на ладонь глиняную трубку и вытащил из кармана плисового жилета огромную серебряную луковицу.

— Половина шестого, — проговорил он. — Что, ребята еще не вернулись?

— Они уже здесь, — коротко отозвался Генри, — когда я водил собак, я слышал, что они распрягают.

— Ну, тогда принеси кувшин, — приказал ему отец.

Генри встал и снова вышел; вскоре на крыльце послышались тяжелые шаги, и Баярд, повернувшись на стуле, мрачно уставился на дверь. Дверь отворилась, и в комнате появились Рейф и Ли.

— Вот это здорово, — сказал Рейф, и его худощавое темное лицо просветлело. — Выбрался наконец?

Он пожал Баярду руку; Ли последовал его примеру. Как и у остальных братьев, лицо Ли казалось сумрачной темною маской. Он был не такой коренастый, как Рейф, и самый молчаливый из всех. В глубине его черных беспокойных глаз таилась какая-то безумная печаль. Пожимая Баярду руку, он не сказал ни слова.

Но Баярд следил за Рейфом. Лицо его не выражало ничего — ни холода, ни вопроса. Неужто он был в городе и ничего там не слыхал? Или все это привиделось ему во сне? Но нет, ошибки здесь быть не могло — он ясно помнил не оставляющее сомнений чувство, которое охватило его, когда он прикоснулся к деду, помнил, как тот вдруг осел, словно внутренний стержень гордости и упрямого вызова фамильному року, так долго сохранявший в нем непреклонную твердость и силу, внезапно подался и наконец отпустил на покой его несгибаемый костяк.

— Вы в транспортной конторе были? — спросил мистер Маккалем.

— Мы так и не добрались до города, — отвечал Рейф. — Как раз перед самым Верноном у нас сломалась ось. Пришлось распрягать, ехать верхом в Вернон и там ее чинить. Добираться до города было уже поздно. Купили все, что надо, и вернулись домой.

— Ну и ладно. Поедете на будущей неделе, перед рождеством, — сказал старик.

Баярд глубоко вздохнул и закурил папиросу; из открывшейся двери потянуло холодом, и в полосе переливчатой тьмы в комнату вошел Бадди, прислонился к стене и сел на корточки в затененном углу возле очага.

— Тот лис, про которого ты мне говорил, еще цел? — спросил Баярд у Рейфа.

— Цел. Но на этот раз мы его обязательно загоним. Может, даже завтра. Погода меняется.

— Будет снег?

— Похоже. Что сегодня ночью будет, отец?

— Дождь, — отвечал старик. — И завтра тоже. До среды хорошего следа ждать нечего. Генри! — позвал он и через секунду снова крикнул: — Генри!

Вошел Генри; он нес черный котел, над которым поднималась тонкая струйка пара, глиняный кувшин и толстый стакан с металлической ложкой. В невысокой приземистой фигуре Генри, в его добрых карих глазах и неторопливых ловких руках было что-то домашнее, женственное. Именно он распоряжался на кухне (он теперь стряпал даже лучше Мэнди) и в доме, где проводил большую часть времени, спокойно и без суеты занимаясь каким-нибудь нескончаемым делом. В городе он бывал почти так же редко, как и отец, охоту не любил, и единственным его развлечением было приготовление виски, доброго виски исключительно для домашнего употребления, в тайной цитадели, известной только отцу и негру, который ему помогал, согласно рецепту, полученному по наследству от многих поколений предков, вспоенных шотландским «асквибо»[101]. Он поставил котел, кувшин и стакан на очаг, взял из рук отца глиняную трубку, положил ее на каминную доску и снял оттуда надтреснутую сахарницу и семь стаканов с металлической ложкой в каждом. Старик наклонился к огню и с торжественным видом начал очень медленно и старательно наполнять пуншем один стакан за другим. Когда каждый из присутствующих получил свою порцию, осталось еще два стакана.