Косой отмашкой отшвырнул он Ластера, схватил вожжи, рывком завернул назад Квини и, сложив концы вожжей, захлестал ими по лошадиному крупу. Квини ринулась валящимся галопом — под хриплые раскаты муки Беновой, — и Джейсон повернул шарабан вправо от памятника. Кулаком по голове ударил Ластера.

— Очумел ты, что ли, влево поворачивать, — выговорил; перегнулся назад, ударил Бена, заново сломав у цветка ножку. — Молчать! Молчать! — Осадил Квини, спрыгнул наземь. — Вези его домой сию минуту. И если еще раз сунешься с ним за ворота, я тебя убью!

— Слушаю, сэр, — сказал Ластер. Взял вожжи, хлестнул ими Квини. — Н-но! Н-но же! Бенджи, имей совесть!

Голос Бена гремел и раскатывался. Квини тронула с места, мерный перестук копыт возобновился, и тут же Бен замолк. Ластер оглянулся быстро на него и снова задергал вожжами. Над цветком, сломанно поникшим из руки, взгляд Бена был опять пуст и синь и светел, а фасады и карнизы уже вновь плыли слева направо; столбы и деревья, окна, двери и вывески — все на своих назначенных местах.

Примечания

Примечания

Фолкнер начал работу над романом, получившим сначала условное название «Сумерки» («Twilight»), в апреле 1928 года. Его замысел, как вспоминал писатель несколько лет спустя, возник из идеи «бессюжетного рассказа» о детях, которых отослали из дома в день похорон бабушки: «Я просто начал писать о том, как брат с сестрой брызгают друг на друга водой в ручье; девочка падает, у нее мокрое платье, в младший брат на берегу начинает плакать, думая, что девочку обидели или она ушиблась. А может быть, он знал, что она выйдет из воды и утешит его, ибо он — ребенок. И когда она действительно вышла на берег в своем мокром платьице, прекратив водяное сражение, вышла и склонилась над ним, вся история, которую в первой части романа рассказывает этот самый младший брат, будто вспыхнула передо мной на листе бумаги… Я понял, что безмятежный блеск ручья должен стать темным, быстрым потоком времени, который унесет ее туда, откуда она уже не сможет вернуться, чтобы утешить его, и что поток должен не просто разлучить, разделить их, но и ввергнуть ее в позор и унижение. И еще я понял, что Бенджи обречен навсегда остаться таким, как в этот момент; что его сознание всегда будет снова и снова возвращаться к этой неистовой, тяжело дышащей, склонившейся над ним и застывшей девочке в мокром платьице, от которой пахнет деревьями… Я понял, что их отослали из дома на луг на время похорон бабушки, чтобы трое братьев Кэдди и негритянские дети смогли увидеть ее испачканные сзади штанишки, когда она забралась на дерево поглядеть на похороны через окно, — увидеть, но тогда еще не понять символическое значение испачканных штанишек, ибо в тот момент их поразила лишь ее смелость, та присущая ей смелость, которая позволит ей потом с честью перенести свой позор, которого не смогут перенести ни Квентин, ни Джейсон: один из них найдет спасение в самоубийстве, а другой — в мстительной злобе, которая заставит его воровать у собственной племянницы, незаконной дочери Кэдди, жалкие деньги, присланные матерью».