— Хорошо, — я говорю. — Придется одолжить у них ведро, Дюи Дэлл.

— Видит Бог, — говорит папа. — Я не хочу одалживаться, видит Бог.

— Попадется консервная банка побольше, можешь в ней принести, — я говорю. Дюи Дэлл вылезает из повозки со свертком. — А в Моттсоне-то пироги труднее продать, чем ты думала, — говорю. Как разматываются наши жизни в безветрие, в беззвучность, усталые жесты усталым итогом; отголоски былых побуждений бесструнны, бесперсты: на закате мы застываем в неистовых позах, мертвых кукольных жестах. Кеш сломал ногу, и теперь высыпаются опилки. Он истекает кровью, Кеш.

— Я не хочу одалживаться, — говорит папа. — Видит Бог.

— Тогда налей сам, — отвечаю. — Подставим тебе шляпу Кеша.

Дюи Дэлл возвращается не одна, а с каким-то человеком. Она подходит, а он остановился на полдороге, постоял, а потом возвращается к дому и стоит на веранде, наблюдает за нами.

— Спускать его на землю не стоит, — говорит папа. — Можем сделать прямо здесь.

— Кеш, — говорю я, — тебя спустить на землю?

— А завтра в Джефферсон не попадем? — спрашивает он. Глаза его смотрят на нас вопросительно, настойчиво, печально. — Я бы потерпел.

— Тебе полегчает, — говорит папа. — Тереться не будут друг об дружку.

— Я потерплю, — говорит Кеш. — Останавливаться — время терять.

— Мы цемент уже купили, — говорит папа.

— Я бы потерпел. Один день остался. Нисколько не беспокоит, можно сказать. — Большими глазами он вопросительно смотрит на нас; лицо худое и серое. — Схватывается он крепко.

— Мы уже купили, — говорит папа.

Я развожу цемент в жестянке. Размешиваю жижу толстыми зеленоватыми спиралями. Несу цемент к повозке показать Кешу. Он лежит на спине, его острый профиль, аскетический и значительный, обращен к небу.

— Как по-твоему, правильно замесил? — спрашиваю я.

— Лишней воды не нужно, не будет держать, — говорит он.

— Я лишнего налил?

— Может, песку сумеешь добыть, — отвечает он.

Один день остался. Не беспокоит нисколько.