Теперь их пять в вышине, высокими черными кружками.

— Дарл, а где они ночью бывают? — спрашиваю я. — Когда мы ночуем в сарае, где они бывают?

Холм уходит в небо. Потом солнце показывается из-за холма, а мулы, повозка и папа идут по солнцу. На них нельзя смотреть, медленно идут по солнцу. В Джефферсоне он красный на рельсах, за стеклом. Рельсы блестят и бегут кругом, кругом. Дюи Дэлл говорила.

Ночью я узнаю, где они бывают, когда мы в сарае.

ДАРЛ

ДАРЛ

— Джул, — говорю я, — ты чей сын?

Ветер потянул от сарая, поэтому мы поставили ее под яблоней, где луна рисует кружевную тень листвы на длинных спящих стенках, а за стенками она иногда разговаривает — невнятным тихим журчанием, таинственным бульканьем. Я позвал Вардамана послушать. Когда мы подошли, с него соскочила кошка с серебряным глазом и серебряным когтем и шмыгнула в тень.

— Твоя мать была лошадью, Джул, а кто был твой отец?

— Врешь, паскуда.

— Не обзывай меня.

— Врешь, паскуда.

— Не обзывай меня, Джул. — Под высокой луной глаза его похожи на клочки белой бумаги, прилепленные к продолговатой дыне.

После ужина Кеш начал потихоньку потеть.

— Немного горячая, чувствую, — он сказал. — Видно, потому, что солнце весь день на нее светило.

— Хочешь, обольем ее водой? — спрашиваем мы. — Может, полегче станет.

— Вот спасибо, — говорит Кеш. — Видно, потому, что солнце на нее светило. Надо было мне догадаться прикрыть ее.

— Нам надо было догадаться, — говорим мы. — Откуда же ты мог знать.

— Я даже не заметил, что горячеет, — сказал Кеш. — Надо было прислушиваться.

Мы облили ее водой. Нога ниже цемента — как ошпаренная.