Потом я сказала Так не пойдет. Надо стать мужчиной. И превратилась в старика с длинной белой бородой, тут маленький черный человек стал все уменьшаться, уменьшаться, а я сказала Ну вот. Теперь ты видишь. Теперь я мужчина. Потом представила, что я мужчина, и тут это произошло. Раздался хлопок, словно вывернули наизнанку маленькую резиновую трубку. Эта штука была холодной, как бывает во рту, когда держишь его открытым. Я чувствовала это и лежала неподвижно, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться от мысли, как он будет удивлен. Я ощущала, что дерганье под его рукой продолжается уже в панталонах, и старалась не рассмеяться от мысли, как удивлен и зол он будет через минуту. Потом я внезапно уснула. Даже не смогла дождаться, пока его рука доберется туда. Заснула сразу. И не чувствовала, как дергаюсь под его рукой, но все равно слышала мякину. Не просыпалась, пока не пришла та женщина и не отвела в сарай.

Когда Хорес уходил, мисс Реба сказала:

— Хотелось бы, чтобы вы увезли ее отсюда и не пустили назад. Я сама разыскала бы ее родных, если б знала, как взяться за дело. Но вы знаете, как… Если у них все так и будет, она через год либо умрет, либо помешается. Тут что-то странное, я сама еще не разобралась. Может, дело в ней самой. Она не родилась для такой жизни. По-моему, мясником или парикмахером нужно родиться. Никто не возьмется за эти дела только ради денег или удовольствия.

Для нее было б лучше, если б она уже умерла, думал Хорес, идя по улице. И для меня тоже. Он представил, что все они — Темпл, Лупоглазый, женщина, ребенок, Гудвин — собраны в голой глубокой камере быстрой смерти: между негодованием и неожиданностью лишь одно неуловимое мгновенье. И я среди них: ему казалось — это единственный исход. Исчезнуть, унестись с лица этого старого трагичного мира. И я среди них, раз нас теперь ничто не связывает; ему подумалось о легком успокаивающем темном ветерке в длинных коридорах сна; о лежании под низким уютным сводом под долгое выстукивание дождя: это зло, это несправедливость, это слезы. У входа в переулок стояли, не соприкасаясь, лицом к лицу две фигуры; мужчина низким ласковым голосом произносил одно непечатное слово за другим, женщина стояла неподвижно, словно в мечтательном забытьи сладострастного исступления. Возможно, именно в последний миг мы осознаем, смиряемся с тем, что у этого зла есть своя закономерность, что мы уходим из жизни, думал Хорес, вспоминая то выражение, какое видел в глазах мертвого ребенка и в глазах других мертвых: остывающее возмущение, угасание жуткого отчаяния, исходящее из двух пустых сфер, в глубине которых таился застывший, уменьшенный мир.